Жена Альфы

Глава 53. Расплата, ребенок и запах прошлого

— Останови машину!

Крик вырвался из меня сам, пронзительный и полный животного ужаса. Моя ладонь судорожно сжимала остатки амулета — острые осколки впивались в кожу, но магии в них не осталось. Только холодное, мертвое серебро. Я пыталась прикрыться пальто, бессмысленно натягивая его на живот, как будто тонкая ткань могла скрыть выпуклость, которую теперь ничто не маскировало. Сын отозвался на мой ужас — сильным, протестующим ударом изнутри. Он здесь. Он все почувствует.

И Виктор… Виктор не остановился. Его лицо в полумраке салона было каменной маской. Затем, с резким визгом шин, машину рвануло на обочину. Кузов замер. Тишина стала оглушительной.

Я с ужасом посмотрела на него. Мой мир рухнул. И то, что я увидела, заставило кровь застыть.

Холодный Альфа исчез. Он сидел, вцепившись в руль, его мощная грудь судорожно вздымалась, делая глубокие, жадные, хриплые вздохи — будто человек, вырвавшийся из-под воды. Будто все это время он не дышал. Его глаза светились в темноте салона нечеловеческим желтым светом, цветом расплавленного золота. Под его пальцами пластик руля затрещал.

— Виктор, открой мне дверь, — прошептала я. Его запах бушевал в замкнутом пространстве — густой, доминантный, раскаленный. Он обжигал гортань.

Он молчал. Казалось, превратился в статую из напряжения. Но прежде чем я что-либо поняла, его руки сметливой, неоспоримой силой обхватили меня. Не грубо, но с такой абсолютной властью, что сопротивление было немыслимо. Он не просто потянул меня — он развернул. Одним движением я оказалась не на его коленях, а лицом к нему, усаженная на самом краю пассажирского сиденья, но так, что наши колени уперлись друг в друга, а он навис над всем моим пространством, загородив дверь, окно, весь мир.

— Отпусти! Что ты делаешь?! — ярость и страх вырвались наружу. Я попыталась отпрянуть, но его руки, лежащие на моих плечах, были как тиски из стали и живого напряжения.

Он не слушал. Его взгляд, этот жгучий золотой взгляд, был прикован к моему лицу с такой интенсивностью, что казалось, он видит сквозь плоть, сквозь кости. От того холодного, расчетливого существа не осталось и следа. Он был весь — воплощение дикого, неконтролируемого шока и голода.

И затем он начал… дышать. Но не так, как дышат люди. Его ноздри расширились, вбирая воздух с короткими, хриплыми звуками. Он не погрузился в мою шею. Нет. Он оставался лицом к лицу, но его голова чуть склонилась, и он вдыхал пространство между нами. Вдыхал мой воздух. Жар его дыхания обжигал мне губы, щеки.

Он медленно, почти с болезненной тщательностью, провел взглядом по моим чертам — от влажных от страха глаз к дрожащим губам, к линии подбородка, к шее, где пульсировала жилка. Его собственное лицо было искажено внутренней борьбой — мускулы на щеках дергались, губы были плотно сжаты, но через них с силой вырывалось это неровное, хриплое дыхание.

— Ты… — это был не голос, а низкий, сорвавшийся с глубины рык, полный такого недоумения и ярости, что мне стало физически больно. — Это невозможно.

Его руки на моих плечах сжались сильнее, не причиняя боли, но полностью лишая возможности двинуться. Он был так близко, что я видела мельчайшие детали — темные точки в его золотых радужках, капельку пота на виске, пульсацию вены на шее. Наши лбы почти соприкасались. Весь мир сузился до пространства между нашими лицами, до этого жгучего взгляда и до запаха — его, вышедшего из-под контроля, и моего, теперь абсолютно открытого, того самого, который он знал двадцать три года назад. Запах Ланы.

И тогда его взгляд, скользивший по моему лицу, резко, словно наткнувшись на невидимую преграду, упал вниз. На мои руки, все еще судорожно прижимающие пальто к животу. На ту самую выпуклость, которую уже невозможно было скрыть или отрицать.

Золотой огонь в его глазах вспыхнул с новой, ослепительной силой. Рычание в его груди оборвалось. Наступила мертвая тишина, в которой было слышно, как бьется не одно, а два сердца. Мое — бешено, отчаянно. И его — тяжело, мощно, как барабанная дробь судьбы.

Он замер. Его дыхание остановилось. Вся ярость, все шоковое неверие в его позе, в лице, вдруг застыли, сменившись чем-то другим. Чем-то бесконечно более сложным и страшным.

Он медленно, с ледяной, пугающей контролируемостью, которая была страшнее его предыдущей дикости, поднял на меня глаза. И в них, сквозь золотой звериный огонь, пробился луч чистого, леденящего осознания.

Игра была окончена. Правда вышла на свет. И теперь мы сидели лицом к лицу — он, Альфа, узнавший свою потерю и нашедший невозможное, и я, та, кто принесла ему эту правду, и с ней — новую, доселе невиданную угрозу в виде жизни, теплившейся у меня внутри.

Мир сузился до пространства между нашими лицами. До его золотых глаз, пылающих в полумраке, как два захваченных врасплох солнца. До хриплого звука его дыхания, вырывающегося сквозь стиснутые зубы. Я видела, как в них борются шок, ярость и что-то третье, дикое и незнакомое. Осознание.

Оно пришло не с вопросом. Оно обрушилось тихим, абсолютным приговором, который прозвучал где-то в глубине его взгляда, прежде чем достиг его губ.

Его руки на моих плечах не ослабли. Они застыли, превратившись из тисков в монументальные глыбы, пригвождающие меня к месту. А потом одна из них сдвинулась.

Не резко. Медленно, с пугающей, неотвратимой точностью. Его ладонь, огромная и горячая, скользнула с моего плеча, прошла по руке, сжимавшей пальто, и накрыла мои костяшки, все еще вцепившиеся в ткань. Он не отрывал от меня взгляда. Золотой огонь в его радужках колыхался, отражая бурю внутри.

Он разжал мои пальцы. Один за одним. С невозмутимой, почти ритуальной силой. Я не сопротивлялась. Во мне не осталось силы. Был только леденящий ужас и оглушительный гул в ушах.

Пальто отпало, открывая плотную, растянутую ткань моего платья. Контур был неоспорим. Высокий, твердый, живой.

Его ладонь легла поверх него.

В этот момент мой сын, будто почуяв прикосновение, отличное от моего, отозвался. Не толчком. Целой волной движения, переката, мощного и неоспоримого. Виктор вздрогнул, как от удара током. Его пальцы рефлекторно впились в ткань, прижимаясь к жизни, бьющейся под ней. Золото в его глазах вспыхнуло ослепительно ярко, почти белым.

— Ты, — вырвалось у него. Слово было не звуком, а выдохом ярости, смешанной с чем-то таким глубоким и первобытным, что у меня по спине пробежали мурашки. — Это ты. Все это время.

Он не спрашивал. Он знал. Его звериная сущность, его нюх, его инстинкты сложили пазл быстрее, чем это смог бы сделать любой логический ум. Лана. Беременность. Возраст, который не сходился, но теперь не имел значения перед лицом этого чуда, этой невозможной правды.

Я попыталась заговорить, сказать что-то — ложь, оправдание, проклятие. Но из горла вырвался лишь сдавленный стон. Страх душил меня, давил на мочевой пузырь, сжимал легкие. Я чувствовала, как по щекам текут горячие, бессильные слезы.

Его взгляд, прикованный к месту, где его рука лежала на моем животе, медленно поднялся. Встретился с моим. И в нем я увидела смену режимов. Дикий шок и ярость начали отступать, сжиматься, замораживаться. Из этой кипящей лавы проявлялась сталь. Холодная, отточенная, смертельно опасная.

Он отстранился. Убрал руку. Откинулся на спинку водительского сиденья. Пространство между нами увеличилось на полметра, но давление не ослабло — оно стало другим, более тяжелым, как атмосфера перед ураганом.

— Объясни, — сказал он. Голос был низким, ровным, лишенным всякой интонации. Это был голос судьи, выносящего вердикт, а не задающего вопросы. — Кто ты. Что ты. И чей это ребенок.

В его вопросах не было места для сомнений в отцовстве. Он уже все решил. Он требовал лишь механику чуда. Магию? Путешествие во времени? Клонирование? Для его аналитического ума, только что столкнувшегося с реальностью магии, это была теперь просто новая переменная в уравнении. Переменная по имени Я.

Я сглотнула ком в горле, пытаясь собрать рассыпающиеся осколки своей воли. «Лги, — кричал инстинкт. — Лги как никогда в жизни». Но его глаза, эти ледяные, всевидящие золотые диски, выжигали всякую ложь еще до того, как она могла родиться.

— Я… — мой голос сорвался, хриплый и чужой. — Ты не поверишь.

— Попробуй, — парировал он без единой секунды на раздумье. — И помни. Ты не выйдешь из этой машины, пока не получу правду. Всю. И если ты попытаешься соврать… — его взгляд снова, намеренно, медленно скользнул к моему животу, — я буду задавать вопросы ему. Мне кажется, он уже откликается.

Это была тихая, рассчитанная жестокость. Удар ниже пояса в самом прямом смысле. Он видел мою слабость, мою точку максимальной уязвимости, и наносил удар точно в нее. Я почувствовала, как нутро сжимается от нового витка страха. За сына.

И тогда, сквозь страх, пробилась ярость. Тупая, отчаянная, животная ярость загнанной в угол матери.

— Не смей, — прошипела я, и в моем голосе впервые за этот кошмар прозвучала сила. — Не смей даже думать о нем как о рычаге.

Он лишь приподнял бровь. Ничего не ответил. Просто ждал. Его молчание было страшнее любых угроз.

И я сломалась. Не полностью. Но та часть, что годами тащила груз этой невероятной тайны, устала. Слова потекли сами, обрывистые, наполненные горечью.

— Я — Лианна. И я — Лана. Та, которую ты нашел в прошлом. Та, которую чуть не убила твоя верная Анна, отдав меня на потеху и смерть тем ублюдкам. Я не умерла. Я… вернулась. Сюда. В свое время. Но с опозданием. Теперь ты все знаешь. Доволен?

Я выпалила это, не глядя на него, уставившись в темное окно, за которым проплывали редкие огни. В салоне воцарилась тишина. Густая, как смола.

Я ждала взрыва. Отрицания. Смеха. Чего угодно.

Но он просто сидел. Дышал ровно. Потом, через вечность, произнес:

— Анна.

В одном слове прозвучала вся ярость вселенной. Но не за меня. За предательство, за покушение на то, что он считал своим еще тогда. За то, что она осмелилась скрыть это.

— Она умрет за это, — сказал он просто, как о погоде.

— Нет! — я рванулась к нему, но ремень удержал. — Ее смерть будет моей! Ты не имеешь права! Ты даже не верил в мое существование пять минут назад!

Он повернул голову. Взгляд был пустым.

— Ты ошибаешься. Я имею право на все, что связано с тем, что принадлежит мне. А ты, — его глаза снова скользнули по моему лицу, по животу, — и то, что ты носишь, теперь окончательно и бесповоротно принадлежите мне. Никаких дискуссий.

Холодок страха сменился ледяным бешенством.

— Я — не вещь! И он — не собственность!

— В моем мире — да, — отрезал он. И завел машину.

Двигатель заурчал, низко и угрожающе. Он плавно тронулся с обочины и выехал на пустынную ночную трассу. Не в сторону моего дома.

— Куда ты везешь меня? — голос снова предательски задрожал.

— Туда, где ты будешь в безопасности. Ото всех. Включая себя саму.

Похищение. Он похищал меня. Под предлогом заботы, под предлогом владения. Мои пальцы вцепились в дверную ручку. Она была заблокирована с водительского замка.

— Виктор, я серьезно… останови машину! Мне нужно домой! Мне нужен врач, я на восьмом месяце, стресс… ты спровоцируешь роды!

Он даже не повернул головы.

— Врач будет. Лучший. Уже ждет по указанному адресу. Все, что тебе нужно, будет предоставлено. Взамен ты откажешься от любой мысли о самостоятельности. Твоя война с Анной окончена. Ее судьба теперь — мое дело. Твоя единственная задача — выносить и родить моего наследника. Понятно?

Я смотрела на его профиль, освещенный мерцанием приборной панели. В нем не было ни капли того юноши. Ни капли сомнения или мягкости. Была лишь непробиваемая, ледяная уверенность хищника, который наконец-то загнал свою самую ценную и неуловимую добычу в угол.

И я поняла. Я выиграла битву, раскрыв Анну. Но проиграла войну. Потому что моим главным противником был не он и не она. А правда. И теперь правда, в виде моего тела и моего прошлого, принадлежала ему. И он не собирался отпускать. Никогда.