Травка зелене

То дождь, то снега нет

Вообще-то снега в Кали нет никогда. Первую пару месяцев я всё удивлялся, почему на горизонте облака никогда не меняют своей формы. И только потом понял, что это горы, вершины которых покрыты снегом. Мой приятель Хайме как-то сказал: "Когда я жил в Германии, я наслаждался спокойствием: можно идти ночью по безлюдной улице и не бояться ничего. Я прожил там 7 лет. Однако вернулся сюда. Без этих гор я жить не могу."

Из-за окружающих город гор восходы и закаты солнца происходят стремительно. Вот только что было солнце, светло. Прошло пятнадцать минут – и почти полная темнота и звездное небо. Когда знаешь город плохо, а язык еще хуже, то поездка на автобусе в темноте становится приключением. Все дома и всё то, что видишь днем, резко меняется. Узнать даже хорошо знакомое здание, освещенное вывесками, становится сложно. Когда едешь на автобусе, то часто шофер что-то быстро проговаривает и сворачивает на параллельную улицу. В какой-то момент он, возможно, и вернется на свой стандартный маршрут, но может ехать довольно долго и новым путем. Тогда ориентация теряется полностью. В этом случае я предпочитал выходить из автобуса, возвращаться на привычную улицу и идти домой пешком. Поскольку Кали относится к числу не самых спокойных городов мира, то подобные пешие прогулки происходили в некотором напряжении, хотя и не сильном.

Ночь. Разные люди по-разному привыкают к смене часового пояса. У меня эта смена происходила очень долго, наверное, полгода. Днем нестерпимо хочется спать, а ночью, часов в двенадцать, ни в одном глазу. Начинаешь дремать, но как только слышен какой-то звук, так сон проходит. Моей особой любовью тогда пользовались сторож-охранник и муха особого вида со странным названием "сигарра", которая производила звуки по мощности и повторяемости напоминающие автомобильную охранную систему. Днём она сидела где-то на дереве или кусте молча, а скрипеть-орать начинала ночью. Такая сирена звучала с неделю, пока у нее не заканчивался какой-то жизненный цикл, то ли она линяла, то ли превращалась во что-то еще. Перед моим окном звучащая как дисковая пила сигарра селилась регулярно. Однако "пение" сигарры время от времени оканчивалось, чего нельзя сказать о мелодичном потренькивании свистка сторожа.

Об СССР говорили, что это страна, которая выпускает больше всех в мире колючей проволоки. В Кали я убедился, что это не так. Каждый квартал больших домов был окружен колючкой, подвешенной на столбах. Имелись ворота и калитки, рядом с которыми всегда была будка охранника. Подходишь к охраннику, говоришь, к кому ты идешь. Он звонит хозяину квартиры, и тот отвечает, пропускать или не пропускать. Если тебя пропускали, то в большом квартале домов привешивали тебе карточку, сообщающую, что ты визитёр. Конечно, эти проволочные ограждения были не слишком надежны. Квартиры грабились. На многих окнах до второго этажа стояли решетки. Мне сказали, что решетку обычно устанавливают после ограбления. Отсутствие решеток на третьих этажах и выше означало, что лазить так высоко ворам было лень.

Все боялись квартирных воров в Кали и защищались как могли. Домик, второй этаж которого я снял, стоял на улочке, где все дома были маленькими и располагались прямо вдоль дороги. Огородить их все колючей проволокой и поставить охрану было невозможно, Поэтому жители квартала скидывались и нанимали охранника. В моем квартале этот парень ездил на велосипеде вдоль дорог квартала. У него была столетняя берданка. О том, что он приближается к моему окну, слышно было по поскрипыванию его древнего велосипеда и по посвистыванию в свисток, напоминающий судейский футбольный свисток. Скрипы и посвистывание нарастали примерно каждые 15 минут, после чего наступала ночная тишина (если, конечно, в это время не свиристела сигарра). Это злодейство начиналось часов в 11 вечера. Все мирные люди благополучно засыпали, убаюканные посвистыванием и скрипениями велосипеда, один я подпрыгивал каждый раз, когда охранник проезжал. Каждый раз я мечтал заснуть покрепче до его следующего проезда. Когда охранник убеждался, что все заснули, а это случалось в час – полвторого, он тоже отправлялся спать. После чего я засыпал уже по-настоящему, а просыпался около четырех – полпятого, когда этот парень со своим велосипедом возвращался к несению тяжелых обязанностей.

Почти каждую ночь после восьми вечера начинался дождь. Это не был тропический ливень, так, что-то вроде осенних ростовских дождей, только теплых. С рассветом дождь прекращался, к восьми утра уже всё подсыхало, а в десять не оставалось и следов воды. Благодаря такой поливке растительность в Кали и вокруг него была просто буйная. Почти любой свежесрезанный прутик, воткнутый в землю, благополучно прорастал и становился кустом или деревом.

Деревьев различных пород в городе было не так уж и много. Мой кретинизм по части их названий выводил из себя профессора-немца, опекавшего меня.

– Как называется это дерево? – спрашивал он меня.

– Не знаю.

– А это?

– Не помню.

– Да я же тебе это говорил уже раз пять. Ну ладно, слушай!

И он повторял названия еще и еще, а я с тем же идиотичным упорством их тут же выкидывал из головы. Хотя там были просто замечательные деревья, ничего подобного я до того не видел. Например, было дерево, на котором листья располагались полосами трех цветов, зеленые, желтые и почти коричневые. Поскольку круглый год погода в Кали была практически неизменная, то это был способ, которым дерево меняло свои листья: цвета как бы "ползли" по этому дереву сверху вниз и обратно. Коричневые листья опадали, а вместо них появлялись молодые зеленые. Большинство деревьев меняли свои листья традиционным для России способом: листья почти разом облетали все. Но были и другие способы смены листьев. Тот же профессор рассказал, как однажды у него во дворе началось нашествие муравьев, которые объели несколько кустов догола. Сначала он хотел с ними бороться, но оказалось, что это нечто вроде симбиоза. Такое нашествие повторяется ежегодно. И данный вид кустов меняет свои листья таким странным способом.

Экваториальное расположение Колумбии приводит к весьма необычным теоретическим и практическим проблемам. Например, одна из них: как узнать возраст дерева в лесу? Опыт говорит, что мы можем это сделать, спилив дерево и посчитав годовые кольца. В Колумбии это невозможно: годовых колец нет. Древесина ствола не имеет никаких годовых признаков, так что определяют возраст дерева, в основном, по толщине ствола, что не слишком надежно. Отсутствие годовых колец, возможно, является причиной того, что большинство древесных пород являются твердыми, ручная пила застревает регулярно, когда пилишь доску хоть вдоль, хоть поперек. А ножовкой по металлу пилить дерево чуть ли не дольше, чем стальную болванку.

Еще одной неожиданностью для меня было, что "красного" дерева здесь гораздо больше, чем дерева обычных для России цветов. Впервые я это обнаружил, когда увидел доску из красного дерева, положенную через канаву для пешеходов.

Другой неожиданностью явилось для меня сообщение, что бананы это не плоды с дерева, что банановое "дерево" это трава. На мой вопрос, а где растут бананы, ответ был: "Где грязь и мусор, там они и вылезают".

Уж если я начал говорить о природе Колумбии, то следует сказать что-то и о ее животном мире. Поскольку я практически не выезжал за пределы Кали, то и познания мои на этот счет весьма ограничены. У себя дома я встречался с котом, который гулял по соседским крышам. Собственно, это были не встречи, а визиты, которые наносил мне этот Василий Санчес Писарро. Он приходил, ложился на краю пологой крыши и с явным неодобрением наблюдал за моими перемещениями по дому. "И чего ему ходить, если все остальные люди в жару спокойно лежат как я?" – было написано на его морде. Мои попытки познакомиться поближе, когда я ставил внизу миску с молоком или кусок мяса, им надменно отвергались. "Ешь сам свое мясо, макака, и не трогай меня", – этой политики он придерживался всё время.

У меня в доме жили крохотные ящерицы сантиметров не более пяти в длину. Не знаю, как они живут, семействами или раздельно, но у меня было не менее трех ящериц, поскольку я видел изумрудно-зеленую, сероватую и золотисто-коричневую. Вряд ли они меняли свой цвет. Я их изредка обнаруживал на стенах. Ящерицы обожали сидеть под раздвижной дверью. Это я обнаружил, найдя одну из них перерезанной роликом двери. С тех пор я, двигая дверь, сначала ее тряс, давая возможность ящерицам выбежать. Больше трагедии не повторялись. Из других непрошенных обитателей моей квартиры стоит упомянуть муравьев. Была у меня крохотная там кухня. Приготовил я себе первый простейший супчик. Немного в кастрюльке осталось. Прихожу часа через три, открываю крышку, а там черная масса мелких муравьишек: суп доедают. Сплошным слоем изнутри и кастрюлька, и сам суп покрыты. С одной стороны, оно, конечно, не здорово – каждый раз кастрюльку надо было ставить в тазик с водой, чтобы не добрались. А с другой – очень даже здорово. Никаких крошек тебе, ничего вытирать не надо. Запачкается стол чем съестным – свистеть не надо: через полчаса банда добычу дербанит и тащит к себе куда-то. Кастрюльку и тарелки они вычищали фундаментально, мыть их после этого было сплошное удовольствие. Наверное, ящерицы этих муравьишек и ели, а что еще им оставалось?

Из других визитеров вспоминаются комары и тараканы. Тараканы забегали огромные, сантиметров по семь. Давить их было противно. А вот комары… Имеется местная легенда, что падший ангел летал на Землей и выбирал, где бы поселиться. Наконец он нашел райское местечко. Это была Колумбия. Однако уже через несколько дней он решил поменять место жительства: не выдержал, бедняга, комаров. Комары в Кали были двух типов. Одни примерно такие же как Ростове. Они громко жужжали перед тем как укусить и быстро отлетали, когда их пытаешься прихлопнуть. Другие же были маленькие как винные мошки. Эти не жужжали, летали медленно и совершенно беззвучно. Когда они кусались, то это сначала не чувствовалось. Чувства приходили позднее. И чесалось это место с неделю, так что приходилось использовать всякие мазилки, чтобы отогнать мерзавцев (точнее, мерзавок, поскольку кусаются особи женского пола). Кстати, раскраски индейцев, которые книжки моего детства относили на счет желания создать устрашающий вид, большей частью имели гораздо более прозаическую основу: индейцы обнаружили, что глина определенных сортов отпугивает комаров и мазали себя основательно. А комары в джунглях – это не подарок!

На углу улицы, где я жил, было кафе с большой клеткой с попугаями средних размеров. Кто-то учит попугаев говорить. Этих учить было не нужно. Когда проходишь мимо кафе, то слышно соревнование двух команд. Одна попугайская команда орет "Эль паис", а другая "Агвакате!" Каждое утро мимо кафе проходит продавец газеты под названием "Эль паис" – Страна. Он выкрикивает название громко и часто. Также громко кричит ежедневно продавец авокадо.

Перед моими окнами на электропроводе рано утром каждый день сидит пара каких-то птичек размером с воробья. Задняя часть туловища у них серенькая, а грудь с головкой цветные. Причем у одной пичуги они ярко красного, атласного цвета, а у другой не менее яркого, но сине-голубого цвета. Воробьев в Кали я не видел, их заменяет птичка побольше размером, но такая же невзрачная. Кстати, в Ростове после Чернобыля воробьи надолго исчезли.

Однажды в доме под крышей у Юргена поселилась колибри. Она пристроила шарик гнезда на прутик куста прямо под кромкой крыши. Иногда было видно торчащую из входа гнезда маленькую черную головку. В связи с чем немец-профессор рассказал, что имеется какое-то небольшое место в Колумбии, где местный орнитолог насчитал восемьдесят различных видов колибри. Далее профессор сообщил, что его приятель-орнитолог из университета дель Валье попробовал составить атлас птиц, живущих неподалеку. Количество видов птиц было огромное. Одной из основных проблем было отсутствие их названий. Местные индейские названия, хотя и звучали загадочно, но оказались почти все типа: "птица, которая ест муравьев", "птица, поедающая кузнечиков" и т.п., так что пришлось ему давать им имена заново.

Число видов растений Колумбии просто потрясает. Однажды профессор-немец с семейством поехал в Буэнавентуру и захватил меня с собой. Как почетного гостя меня усадили у окна машины. Каждые 5-10 минут раздавался радостный крик: "Смотри, еще одна орхидея". Профессор оказался фанатом этих экзотических цветов. И я вздрагивал каждый раз от его вскрикивания, не находя ничего особого в орхидеях, которые в своем большинстве были маленькие и невзрачные.