Искусство невозможного (в 3-х томах)

— Бывает страшно?

— Уже нет.

— Я хотела бы спросить еще об одном, похоже, самодостаточном человеке

— Романе Абрамовиче. Говорят, он заменил Березовского в окружении семьи президента?

— Это вопрос к семье президента.

— Тогда по-другому: сохранились ли ваши дружеские отношения с Дьяченко, Юмашевым? Общение, обсуждения, советы — это продолжается?

— Безусловно. Эти отношения возникли еще в 1994—1995 годах, и в их основе — не политика. Это другое. Я недавно отвечал на вопрос, как отношусь к Татьяне Дьяченко, и ответил, что отношусь к ней как к человеку, на котором огромный, тяжелейший груз проблем. Вот так случилось в ее жизни. Я не хочу говорить, счастлива ли она или нет, но жизнь у нее очень сложная, как я ее вижу. Мы встречаемся достаточно редко — раз в два-три месяца. Юмашев — просто мой товарищ и стал им задолго до того, как он вошел во власть. Нас с ним познакомил Петр Авен. При очень смешных обстоятельствах. Три раза мы назначали встречу, и три раза я на встречу…

— Опаздывал?

— Или не приходил. Я вообще ничего о нем не знал. И когда уже Валя сказал: «Все, больше не хочу», то я спохватился, понял, что теряю неизвестного мне человека, с которым еще не познакомился и перед которым мне уже неловко. Я приложил усилия, и встреча состоялась.

— А с Абрамовичем как вы познакомились?

— У меня с ним абсолютно дружеские и давние, по нашим временам, отношения. И с ним меня познакомил Петр Авен. Петя играет особую роль в этом смысле в моей жизни. Роман намного младше меня. Он, конечно, человек совершенно неординарных способностей. Я имею в виду понимание жизни. Ему это как-то очень удается. Может быть, потому, что у него было достаточно сложное детство. Он полностью сделал себя сам. Рома — человек глубокий и очень правильный. И самодостаточный, да. К тому же мы близки семьями.

— Вы собираетесь и дальше оставаться просто влиятельным частным лицом?

— Я принял решение баллотироваться в Думу по одномандатному округу. Сейчас думаю, по какому.

— Это новость. И зачем вам это?

— Цель очевидна. Отвечу вульгарно. Я считаю, что в условиях рыночной экономики доминирующую роль в управлении страной играет капитал. Не в смысле денег и слитков золота. А капитал — как

концентрированный потенциал нации. Капитал распределен по мощным финансово-промышленным группам, и их не так много в каждой стране. Сейчас на Западе многие компании превращаются в публичные, когда владельцами становятся миллионы, но у нас это произойдет еще нескоро. Капитал — это и интеллект, и деньги, и здания, и земля. Когда мы начали создавать рыночную экономику и у нас появились собственники того, что создали, или того, что купили, или…

— Того, что украли.

— И это происходило. Первоначальное накопление капитала — всегда очень сложный и противоречивый процесс, и справедливого перераспределения собственности не бывает. Помните, еще Форд сказал, что ему трудно объяснить происхождение только первых двух миллионов. Важно только одно — происходит при этом социальный взрыв или нет. В России его не было. Значит — результат положительный. Так вот, став собственниками, мы стали одновременно управляющими своих компаний. Мы никому не могли это передоверить. Во-первых, законодательная база, защищающая собственность, была слабой. Во-вторых, никто не был готов иметь над собой хозяина. Не назначенного государством, а самостоятельно ставшего хозяином. Компанию могли просто разграбить или неэффективно ею управлять, что в любом случае привело бы к ее гибели. А вот что касается государства, то мы почему-то думаем, что управление им можно передоверить другим.

— Но Ельцин как управляющий страной не посягал на капитал.

— Не посягал, совершенно верно, но он его и не поддержал в той мере, в которой это было нужно, чтобы реформы продвигались быстрее. Да он и не давал никаких обещаний. Это же мы пришли к нему просить, чтобы он стал президентом, а не он пришел к нам с просьбой о помощи. Ельцин был очень нужен капиталу — как единственный гарант, что капитал выживет в нашей стране. Но Ельцин фактически прожил без опоры на капитал после выборов, весь этот второй срок.

— То есть вы идете в Думу, чтобы защищать капитал?

— Капитал должен защищать себя сам, поэтому очень важно, чтобы те люди, которые считают себя предпринимателями — капиталистами, если угодно, — сами пошли на этот период во власть.

— Именно в законодательную?

— Да, потому что они точно знают, какие законы нужны для экономического развития страны. Время, когда можно было покупать де-

путатов, прошло. Их покупают все — и левые, и правые, и иностранные, и отечественные. Понятно, что меня, если я буду депутатом, купить невозможно.

— Пожалуй, может не хватить денег.

— Если совсем вульгарно, то так: власть нанимается на работу капиталом. Форма найма называется выборами. А поскольку выборы осуществляются в условиях конкурентной борьбы, то этот выбор рационален.

— Представляю вас в Думе рядом с Зюгановым.

— Я считаю, что левые должны быть представлены в нашем парламенте. Они ближе к земле, к обездоленным людям, к тем, кто чувствует себя слабым. Слабые голосуют за левых, те, кто не рассчитывает на себя и ждет внешней защиты.

— А как же ваша мечта запретить компартию?

— Как организацию — надо запрещать, я и сегодня уверен в этом. Но левые — это совершенно не обязательно ортодоксальные коммунисты. Да тот же Подберезкин. Да и Селезнев все меньше похож на махрового коммуниста.

— Понятно, что мемуары откладываются. Скажите, а какой из трех пороков вам милее — власть, деньги или слава?

— Сегодня — власть.

17 деиабря 1999 г. Новости на ОРТ, Москва

«ОПРЕДЕЛЯЮЩИМ ФАКТОРОМ ВЫБОРОВ

В КАРАЧАЕВО-ЧЕРКЕСИИ БУДУТ НЕ ПОЛИТИЧЕСКИЕ

СИМПАТИИ ИЗБИРАТЕЛЕЙ, А ВОЗМОЖНОСТИ КАНДИДАТА

ВЫПОЛНИТЬ СВОИ ОБЕЩАНИЯ»

НИКИТА МИХАЛКОВ: У меня двух рук хватит, чтобы сосчитать ведущих политиков, которые не общаются с Березовским. Я знаю, как к нему приходят, разговаривают, советуются и тихо ночью, вечером, оглядываясь, уходят.