Искусство невозможного (в 3-х томах)

— Он, безусловно, человек с плохой интуицией и с хорошим образованием.

— А фигура Путина не играла никакой роли, когда вы создавали это движение?

— Я просто считал, что тот, кто победит на парламентском туре, тот и выиграет президентские выборы. Но это движение создавалось не под Путина. Это движение было абсолютно инвариантно, то есть оно существовало совершенно независимо от того, кто мог бы сидеть в кресле Путина.

— А сейчас у этой теперь уже партии нет будущего?

— Но она же доказала, что у нее никакого будущего не существует. Эта партия фактом своего создания продемонстрировала, что она ни на кого не опирается, кроме как на людей, которые хотят быть поближе к власти. Соединились два противника: с одной стороны «Отечество — Вся Россия», а с другой стороны «Единство». И они создали партию, то есть они еще раз продемонстрировали, что никакой идеологии, кроме интереса удержать власть и быть рядом с властью, за ними не стоит. Поэтому никакого реального политического будущего в России у этой партии, конечно, нет.

— А «Либеральная Россия» — это та партия, к которой вы шли все эти годы, или тоже временное образование?

— Конечно, к созданию партии «Либеральная Россия» у меня абсолютно другой подход, чем был к созданию движения «Единство». Я действительно отношусь к «Либеральной России» как к политической партии — носителю идеологии, выражающей интересы либеральной части российского общества. Именно поэтому я написал «Манифест российского либерализма». Эта работа от начала до конца написана мной, и она как раз и выражает мою политическую идеологию. Я сторонник либеральной модели развития России. Это совсем не означает, что я исключаю какие-либо союзы для достижения этой политической цели. Но это уже политика, а не политическая идеология. Мое идеологическое кредо изложено в Манифесте, который в огромной степени принят за основу программы партии «Либеральная Россия».

— Борис Абрамович, но в Манифесте вы сами подчеркиваете, что либерализм никогда не был популярен в России. Реальна ли сегодня возможность того, что Россия действительно придет к либерализму?

— Либералы в России так даже и не сформулировали никогда ясно свою идеологическую концепцию. Но из этого совсем не следует, что в России невозможна реализация либеральной модели государства. Более того, я считаю, что эта модель не просто возможна, но будет реализована именно такая модель строительства России. Потому что только либеральная модель позволит России стать эффективной, причем не просто эффективной, но эффективнее, чем другие страны,

с которыми она вынуждена конкурировать на экономическом и на политическом пространствах. Другое дело, что этот путь долгий, длинный, не в один день, не в один год. Но этот путь Россия начала. И поэтому я считаю, что уже сегодня есть все предпосылки для того, чтобы в России существовала мощная либеральная оппозиция.

— Борис Абрамович, вы вскользь упомянули, что экономическая программа Путина достаточно либеральна. Значит ли это, что вы поддерживаете сегодняшний экономический курс России?

— Я считаю, что в экономическом строительстве с точки зрения законотворчества за последние три года не было сделано никаких принципиальных ошибок. Более того, было принято много позитивных законов. В частности, просто прорывом является возможность принятия закона об обороте земли. Это, мне кажется, абсолютно принципиально. Одновременно в экономике тоже очень много лицемерия постольку, поскольку, например, даже налог 13 процентов на частную прибыль все равно не дополнен правильным подходом к налогу на фонд заработной платы. И предприятия все равно вынуждены платить вчерную. Тут есть много несовершенства.

Но главное, мне кажется, что в экономическом плане упущено время, больше двух лет, когда можно было произвести структурную перестройку экономики уже на реально рыночный лад. Но для этого нужно было пойти на очень непопулярные меры, в том числе на реформу жилищно-коммунального хозяйства, на что Путин не в состоянии пойти потому, что его приоритет — это его рейтинг. То, что делал Ельцин, в корне отличалось от того, что делает Путин. Ельцин разменивал свой рейтинг на реформы потому, что у него был не только рейтинг, но и авторитет. А рейтинг у Ельцина в 1991 году был не менее высок, чем у Путина сегодня. Рейтинг — это система ожиданий, а авторитет — это реализованная система ожиданий. И Ельцин во многом первым реализовал эту систему ожиданий. Россия начала разворачиваться. Ну а дальше нужны были непопулярные меры, и он разменивал свой рейтинг и свой авторитет, который у него был, на реформы. Поэтому мы поддерживали Ельцина, но не поддерживаем Путина, поэтому он и проиграет.

В окружении Путина есть немало людей, которые могут продлить его существование у власти, именно существование. Но это люди, которые не мыслят стратегически. А что касается исполнения различных игр, в том числе политтехнологических, то там есть очень способные, талантливые люди.

9 сентября 2002 г. Ведомости, Москва

«ЕСЛИ ПРОДАЕМ – $3 МЛРД, ЕСЛИ ПОКУПАЕМ – $2 МЛРД»

БОРИС БЕРЕЗОВСКИЙ О СВОИХ АКТИВАХ

Корр.: Какие активы в России вам принадлежат прямо или косвенно? БЕРЕЗОВСКИЙ: Я не хочу отвечать на этот вопрос по той причине, что власть активно пытается национализировать все эти активы, как это было с ОРТ, либо перераспределить их в пользу других, как это происходило с ТВ-6. Это касается не только медийного бизнеса — весь бизнес, который я веду в России, подвергается мощному давлению. У меня сохранились интересы и в нефтяном бизнесе, и в алюминиевом, но конкретизировать я бы не хотел, чтобы не облегчать работу тех, кто со мной борется в России.

— Сколько процентов акций «Сибнефти» вам принадлежит?

— Я не хотел бы отвечать на этот вопрос в силу того, что эта пропорция постоянно меняется.

— Эти акции переданы кому-то в управление, они приносят вам доход?

— Часть акций до сих пор находится в управлении менеджмента «Сибнефти». Доход исчисляется десятками миллионов долларов.

— Каковы сейчас ваши отношения с Романом Абрамовичем?

— Никаких.

— Вы упомянули, что у вас сохранились интересы в алюминиевом бизнесе. Что вы имели в виду?

— Я имею в виду «Русал».

— Вы владеете акциями этой компании?

— Да.

— Каким пакетом?

— Это пакет, который позволяет участвовать в принятии решений. Любых.

— Сколько стоят принадлежащие вам в России активы?

— Я оцениваю их примерно в $1,5 млрд.

— В России стало модно озвучивать размеры своего состояния. Как вы думаете, о чем это свидетельствует?

— Бизнес хочет быть более защищенным. Прозрачность — самый надежный способ быть собственником и защитить свою собственность.

— Но если это так, вы не хотите последовать примеру Ходорковского, Алекперова, Евтушенкова?

— Я не имею возможности сделать это по той причине, которую я вам уже называл: власть немедленно постарается экспроприировать или перераспределить эту собственность.

— Некоторые эксперты оценивают ваше состояние в $1 млрд. Эта цифра соответствует действительности?

— Я не знаю, какими методиками пользовались эти эксперты. Я оцениваю его в сумму $1,5 млрд в России и еще столько же — за ее пределами.

— То есть $3 млрд?

— Мы продаем или покупаем? Если продаем — в $3 млрд, если покупаем

— в $2 млрд.

— Вы занимаетесь бизнесом в Англии или Европе?

— Часть денег, которые я получил от продажи части акций «Сибнефти », ОРТ, радийного бизнеса, вложена во вполне прозрачную западную структуру, которая занимается самыми различными инвестиционными проектами.

— Говорят, у вас большой бизнес в торговле недвижимостью на Западе.

— Есть в том числе и такой бизнес, но он небольшой.

— «Инвестиционные проекты» — достаточно широкое определение…

— Основная масса — это реструктурирование предприятий стоимостью $10 — 100 млн. Это западные предприятия.

— Это прибыльный бизнес?

— На объеме в несколько сотен миллионов долларов он приносит порядка 30—50 процентов в год. Это рисковые проекты.

— Вы можете подтвердить, что принадлежащий вам пакет акций «ЛогоВАЗ News Corporation» продается?

— Я могу подтвердить, что этот пакет акций продан. Я не хотел бы называть покупателя. Это будет анонсировано не теми, кто продал, а теми, кто купил.

— Это российская или западная компания?

— Я не хочу дальше комментировать этот вопрос.

— С чем связана продажа радийного бизнеса? Вам предложили хорошую сумму? Или вы решили, что вам это больше не интересно?

— Был ряд соображений, и не последним было то, что в мое отсутствие эта компания будет развиваться более энергично, чем раньше. Я не участвовал ни в управлении, ни в идеологии. И мне показалось, что деньги, которые мне предложили, достаточны для того, чтобы компенсировать те амбиции, которые у меня были в этом проекте.

— Какой пакет акций издательского дома «Коммерсантъ» вам принадлежит?

— Мне принадлежит 100 процентов акций издательского дома.

— С чем связана отставка генерального директора ИД «Коммерсантъ» Леонида Милославского?

— По существу это была не отставка Милославского, а его выбор, который я никак не инициировал. Когда Леонид по моей просьбе приходил на работу в «Коммерсантъ», он сформулировал ряд кадровых условий. Через некоторое время Леонид решил их изменить, но поскольку я по его просьбе брал обязательства перед этими людьми, я сказал, что ничего изменить не могу, а вот он может — либо договориться с этими людьми и остаться, либо не договариваться и уйти. Он не захотел договариваться.

— Вы намерены продолжать судебные разбирательства вокруг ликвидации МНВК?

— Там все идет по тому плану, который я открыто объявил. Это иски и в Конституционный суд России, и в Страсбургский суд. Я пока не вижу, что еще можно было бы сделать в этом вопросе в рамках закона.

— Не вредят ли вашим медиаактивам ваши явные политические интересы как контролирующего акционера?

— Конечно, с моим именем ассоциированы и «Коммерсантъ», и «Независимая газета». Но я не заметил, чтобы тиражи «Коммерсанта » падали после того, как я стал его владельцем, или тиражи «Независимой» упали после замены Третьякова на Нарзикулова и Кошкареву. Так что объективные критерии если и влияют, то только в лучшую сторону: и «Коммерсантъ» коммерчески успешен, и «Независимая газета» сегодня, безусловно, экономически устроена значительно более эффективно.

— Насколько прибыльны ваши медиаактивы?

— «Коммерсантъ» приносит прибыль, исчисляющуюся миллионами долларов. В ближайшее время мы, я думаю, откроем все книги «Коммерсанта».

— То есть вы собираетесь обнародовать отчетность издательского дома?

— Да, чтобы сделать проект прозрачным для аудита и для всех тех, кто интересуется экономическим состоянием «Коммерсанта». Это будет отчетность по западным стандартам.

— Когда это может произойти?

— Я думаю, что это произойдет до конца этого года.

— У вас остались какие-нибудь телевизионные активы?

— У меня есть пакет акций в канале СТС, около 10 процентов.

— Почему объектом ваших политических инвестиций была выбрана именно «Либеральная Россия»?

— Я выбирал не лейбл, а людей, которые, как мне кажется, в наибольшей степени разделяют ту идеологию, которую я пытаюсь проводить в России. К сожалению, проведение этой идеологии требует очень мужественного шага — реального позиционирования себя как оппозиции сегодняшней власти. На это оказались способны очень немногие. Меня интересовали люди, близкие мне по взглядам и способные отстаивать эту идеологию открыто перед властью, которая использует авторитарные методы — сажает, шантажирует, открывает дела. Как это случилось, например, с Головлевым. Кто бы что ни говорил, это чисто политическая история. За это убийство ответственны те, кто сражался против «Либеральной России», — будь то депутаты, которые проголосовали за снятие иммунитета с Голо– влева, или отцы-приватизаторы, которые вместе с Головлевым участвовали в приватизации предприятий Челябинской области в 90-х и не пришли даже на похороны своего товарища.

— Сколько вам стоил проект «Либеральная Россия»?

— Несколько миллионов долларов.

— Сколько вы планируете вложить в него до выборов?

— Чтобы этот проект был успешным, порядка $100 млн.

— И на какие результаты на выборах, в случае если «Либеральная Россия » все же будет зарегистрирована как партия, вы рассчитываете?

— Сегодня мне неясно, в какой конфигурации «Либеральная Россия » пойдет на выборы: пойдет ли она самостоятельно или в блоке с другими силами. Этот вопрос сейчас обсуждается. 21 сентября планируется внеочередной съезд «Либеральной России», на котором мы будем рассматривать нашу тактику в связи с отказом в регистрации, а также возможные союзы «Либеральной России» с другими движениями.

— Кого вы рассматриваете в качестве потенциальных политических союзников?

— Это очень широкий спектр: те, кто близок нам по идейным соображениям, я имею в виду прежде всего правых — СПС, «Яблоко», а с другой стороны, это те, кого одни с любовью, другие с ненавистью называют патриотами. Для меня патриот — это человек, который любит свою родину и для которого ее интересы имеют первостепенное значение по сравнению с интересами всех других стран.

— Вы сказали, что вашими возможными политическими союзниками могут стать правые. Вас не пугает, что СПС по многим позициям открыто поддерживает Путина?

— Я же не сказал, что мы станем их союзниками на их платформе. СПС сегодня ведет себя более чем непоследовательно. Последний разговор, который я прочитал, — Немцова с белорусами (председателем Объединенной гражданской партии Белоруссии Анатолием Лебедько. — «Ведомости») — свидетельствует о том, что СПС несамостоятельная организация, зависящая от того, что ей позволяет делать Кремль. В этом я вижу большую проблему. Но ведь внутри самого СПС существуют различные взгляды, и они не делают из этого секрета. Я вовсе не заинтересован в расколе правых сил — наоборот, я заинтересован в их широком союзе, но для нас этот союз очерчен идеологическими рамками.

— Насколько четко вы представляете себе картину сегодняшних политических и бизнес-интересов в России?

— Практически все, что я предсказал в 2000 году, подтверждается абсолютно последовательно. Хотя это меня совсем не радует; я считаю, что все события находятся в едином логическом ряду. Этот ряд не создал какой-то человек, есть процесс, который изменить нельзя: если в 2000 году руководством страны было принято решение выстраивать вертикаль власти, то совершенно очевидно, какие события будут происходить дальше — вплоть до того момента, когда она будет разрушена.

— Два года, прожитые Россией при Путине, не развеяли ваших опасений по поводу создания тоталитарного государства?

— Наоборот, ведь именно эти два года Путин не пускает меня в Россию. В вашей газете вышла моя статья «Три вертикали Владимира Путина», где я пытался дать анализ того, что произошло за эти два года. Из этого анализа очевидно следует, что идет строительство авторитарного государства в полном объеме.

— Как вы оцениваете экономические результаты последних лет? Что вы думаете о российских структурных реформах?

— Результаты, которые мы имели в 2000 году, — 8 процентов роста ВВП — это вовсе не следствие высоких цен на нефть, а прежде все-

го результат того, что появилось много самостоятельных, независимых людей. В России не происходит экономических структурных реформ. Есть инерция свободной рыночной экономики, набранная за последние 10 лет реформ Ельцина. Несмотря на все издержки, переделы, битвы за собственность, появились миллионы людей, которые научились жить самостоятельно и не ждут команды начальника, которые принимают решения и отвечают за эти решения. И на это понадобилось 10 лет, а не популистские 500 дней Явлинского. Я оцениваю число таких людей в 8—10 миллионов, но это очень много при огромном материальном ресурсе, которым обладает Россия. Все это произошло и появилось к 2000 году. Поэтому и был рост 8 процентов в 2000 году. А в 2001 году цены на нефть были нисколько не хуже, тем не менее рост замедлился — 6 процентов, а в 2002 году ожидаем 4—4,5 процента. Вопрос в том, почему он замедлился: что же такого хорошего сделала новая администрация, что привело к замедлению темпов экономического роста? Они создали колоссальную неуверенность в будущем для огромного класса собственников.

Анфиса Воронина

12 сентября 2002 г. Афиша, Москва

«ОЛИГАРХ»

Павел Лунгин снял фильм «Олигарх», двух с половиной часовую сагу по мотивам биографии самого влиятельного человека России прошлого

десятилетия — Бориса Березовского. Фильм поставлен по роману

«Большая пайка», написанному Юлием Дубовым, соратником олигарха.

Накануне премьеры Алексей Казаков отправился под Лондон,

где находится поместье Березовского, чтобы посмотреть фильм

вместе с прототипом главного героя.

Корр.: Прежде всего хотелось бы выяснить, какое отношение вы имеете к производству фильма?

БЕРЕЗОВСКИЙ: Если вы про то, помогал ли я фильму материально,

— нет, не помогал. Ко мне с такой просьбой не обращались. Это испортило бы всю идею. Тогда это можно было бы трактовать так, будто Березовский проплатил такой светлый образ олигарха. Меня лишь просили о том, чтобы снять несколько сцен в доме приемов «ЛогоВАЗа», и я, естественно, дал свое согласие. Даже не знаю, заплатили они нам за это или нет. Еще я встречался с Лунгиным, уже после того, как был написан сценарий. Он приезжал ко мне во Францию. Я так понимаю, ему было просто интересно поговорить с человеком, ставшим одним из прототипов главного героя. Вот, собственно, и все.

— Ну и как вам кино?

— Никак.

— ???

— Мне вообще сложно об этом судить. Поскольку в «Олигархе» действительно очень много того, что чуть ли не буквально совпада-

ло с некоторыми событиями моей жизни. Выступать в роли кинокритика мне сложно.

— Если все-таки отстраниться от того личного, что есть в фильме, и посмотреть на него глазами обычного зрителя — как вам кино? Вот просто кино…

— Трудно. Я хорошо знаю Лунгина. И знаю, что он часть души вложил в этот фильм. Я знаю Володю Машкова.

— Некорректно говорить о работе знакомых?

— Что значит — корректно, некорректно. Корректно в любом случае. Ребята-то молодцы. Операторская работа, значит… Нет, я завышаю требования. Вот, например, мой любимый фильм — «Зеркало» Тарковского. Вот это кино. И сравнивать «Олигарха» с «Зеркалом» просто глупо. Вот «Зеркало» — это фильм абсолютно о моей жизни. Точнее, о мире, в котором я жил, который я чувствовал. Этот мир — такой огромный, нервный. Он о необычной стране и необычных людях, которые жили в сложнейшее время. И все эти детские переживания, которые он нарисовал. И эта мистика. Это все мне очень близко. А «Олигарх», ну что «Олигарх»? Ну, кино.

— Ну вот, к примеру, приходят к Борису Березовскому друзья и спрашивают у Бориса Березовского: «Борис, как кино-то»? Что вы им отвечаете?

— А вот я друзьям и отвечаю: «Никак».

— Никак?

— Никак. Это совсем не значит, что меня не волновало то, что я там видел. Безусловно, волновало. Попытка разобраться в психологии людей, которых общество на 95 процентов отрицает и при этом следует как раз тому, что делают эти люди. Я, по крайней мере, не видел других фильмов в новейшей российской истории, где предпринималась бы попытка представить богатого человека не как дьявола, не как разрушителя, а как человека, имеющего собственное представление о свободе. Попытка разобраться, почему эти нелюбимые, даже ненавидимые люди рулят процессом. Почему именно они? В чем дело? Что это такие за люди? Мне кажется, что с этой точки зрения фильм, безусловно, интересен.

— Вам, кстати, что больше понравилось: книга Дубова или фильм Лунгина?

— Ну поскольку книгу Дубова я так и не дочитал до конца…

— Прямо так и не дочитали?

— Нет, не дочитал.

— И даже не знаете, чем заканчивается?

— Не знаю.

— Фантастически…

— А что в этом такого фантастического?

— Не знаю… если бы про меня кто-нибудь написал книгу…

— Ну извините, знаете что…

— Нет, я, конечно, понимаю, глупо сравнивать…

— Знаете, сколько всего про меня написали? Я начал читать «Большую пайку», прочитал сто страниц и бросил. Знаете, почему бросил? Потому что не считаю, что это литература.

— И все-таки странно.

— Не буду с вами особо кокетничать — я просто считаю, что Господь дал мне феноменальную жизнь. Она реально феноменальная. Она даже для меня феноменальная — а ведь я живу в этой шкуре. Я тут недавно посчитал, сколько раз я должен был помереть. Из случайностей: автомобиль переворачивался через крышу, взрывали меня

— погибал водитель, напился и ночью на снегоходе при скорости 150 километров упал — сломал себе позвоночник. Что еще? В детстве меня два раза пытались похитить.

— В детстве-то что?

— Было и такое — мать вытаскивала меня в последний момент, когда меня уже в машину сажали. И вот я стал вспоминать такие случаи и насчитал пятнадцать. Пятнадцать случаев, когда с вероятностью больше 50 процентов я должен был умереть. Но были среди них случаи, когда с вероятностью 99 процентов я должен был умереть. Например, взрыв автомобиля, когда погиб мой водитель. Его голова у меня перед глазами пролетела. По чистой случайности взрыв пришелся на него, а не на меня, как планировалось. Да и с тем же самым снегоходом — вообще непонятно, как я остался жив. Если просто провести чистые математические расчеты: предположим, что вероятность выжить равняется 50 процентам, тогда получается одна вторая в пятнадцатой степени. Одно это уже о чем-то говорит. Но это только то, что касается выживания в чистом смысле. А есть же масса совершенно мистических событий. Взять, например, мое знаменитое шато во Франции, в котором я живу уже семь лет. А самому дому уже сто лет. И там есть такая длинная лестница, ведущая к морю. И мы приехали туда с женой Леной. И вот мы спускаемся по этой лестнице, а там две большие каменные колонны, и жена подходит к одной из них и видит керамическую пластину с изображением знака зодиака, и это оказывается мой знак — Водолей; мы переходим к противоположной колонне, там тоже знак зодиака, и это ока-

зывается ее знак. То есть вероятность — одна сто сорок четвертая. Конечно, в математике это не так уж много, но все же. И таких историй масса.

— А вам нравятся азартные игры?

— Я, вообще-то, не люблю игры.

— Никакие?

— Никакие. Ну, может быть, иногда играю в рулетку. Но редко.

— И как?

— Выигрываю. Кстати, смешная история про это. После того как на меня устроили покушение, я пролежал месяц в клинике — у меня был глаз поврежден, руки обожжены, лицо обожжено. Вышел я из клиники, и мой приятель Петя Авен предложил, чтоб мы поехали на яхте. Я до этого никогда на яхте не плавал. Это был 1994 год. Уплывали мы из Монако. И решили пойти в казино. Поскольку я тогда праздновал свое воскрешение, то решил: в честь праздника ладно, сто тысяч долларов могу проиграть. Бог с ними. А я тогда ходил в белых перчатках с отрезанными кончиками пальцев — потому что руки обожжены. И у меня была огромная борода. И еще черные очки — потому что надо было прикрывать глаз. Я тогда был похож на кота Базилио, и меня из-за этого долго не пускали, потому что в паспорте я выглядел все-таки как-то иначе. В конечном счете пропустили. Ну, естественно, мы выпили немножко виски, и я поставил половину того, что у меня было, то ли на чет, то ли на нечет. И мы продолжали выпивать — а я не смотрю никогда на рулетку. Подходит ко мне человек и спрашивает: «Так вы оставляете ставку?» Я говорю: «Ну конечно, оставляю». Короче, оказалось, что один раз я уже выиграл, и это был просто второй заход — и я снова выиграл. Ну после этого стол закрыли, я забрал выигрыш и уже перестал играть.

— Сто пятьдесят тысяч за два кона — нормально…

— Вот вы спрашиваете, почему я не играю? Потому что моя жизнь несравнима ни с какой игрой. Нет там таких ощущений. И с книгой то же самое. Ну, вот прочитаю я эту книжку, но что я переживу дополнительно? К тому же, как сказал мне Дубов, он останавливается где-то в 1994 году. А все самое интересное, что происходило в моей жизни, — это, конечно, после 94-го. Все это несравнимо по накалу. 95-й — выборы Ельцина, 96-й — приватизация, 97-й — Чечня, 98-й — СНГ, 99-й — выборы Думы, выборы Путина, надо было бить по голове Примакова с Лужковым. Да, с «ЛогоВАЗом» была интересная история, да, мы понимали раньше других, считали быстрее

других, верили, что новое время настало, — в отличие от 95 процентов народа.

— В общем, ни книга, ни фильм вам не очень интересны?

— Это правда. Не очень интересно.

— А мне интересно сравнить. Вот я сейчас перечитывал книгу, потом смотрел фильм, и в голове стал складываться какой-то живой образ Березовского, отличный от того, который существует в современной российской мифологии, где вы — человек, распродавший Россию, персонификация зла, чуть ли не сам Сатана. Хочется поиграть с вами в игру

— что правда, что неправда.

— К примеру, в фильме абсолютная чушь про операцию «Мельница » — там, конечно, все не так было.

— А веники вы действительно продавали?

— Была такая история.

— Что, прямо веники?

— Ну там не веники фигурировали, а песок, но суть примерно та же. Знаете, что в фильме совсем неправильно? Трахаются они там неправильно. А я считаю, что в этом вопросе мастер не может ошибаться.

— При этом ваш герой там довольно много занимается любовью.

— Это действительно важнейшая часть моей жизни. Был такой очень серьезный случай. Я только начал делать «ЛогоВАЗ» — и влюбился. Влюбился в Лену. И я на два года бросил все. Вот просто все. Мои партнеры, думаю, тогда больше всего на свете ненавидели Лену. И пока я не добился ее, не в вульгарном смысле — переспал, а не добился — в смысле, что она меня полюбила, — про все остальное не мог думать.

— Почему это для вас так важно?

— Потому что это самые сильные ощущения. По крайней мере, я ничего сильнее в жизни не испытывал. Я тут недавно пытался сформулировать, что такое любовь. Не любовь между мужчиной и женщиной, а просто любовь к другому. Очень смешная получилась история: оказалось, что любовь к другому — это высшее проявление эгоизма, а что такое эгоизм — это любовь к самому себе. То есть любовь к другому — это высшее проявление любви к себе. А что сказал Господь: «Возлюби ближнего…»

— «…как самого себя».

— Не как ребенка, не как мать, не как друга, как самого себя. Это что касается любви.

— А любовь к женщине?

— Здесь для меня критерий абсолютно ясный. Если от одной мысли, что она с другим, мне становится плохо — значит, я люблю. А если никак — то я просто жалею.

— В вашем положении довольно непросто любить.

— В моем? Почему?

— Ну как? Деньги… Уже непонятно, где вы, а где они.

— Вы путаете, это не мне тяжело любить, а меня тяжело любить. А вот это действительно так — по многим причинам, главная из которых

— то, что я фантастический эгоист.

— Вы еще в этом фильме на пароходах гоняете…

— Вот это, конечно, лишнее. Была там какая-то история. Был у нас пароход, что-то мы такое покупали. Но это, я думаю, аллегория.

— Но все-таки вы не любите, когда вас обгоняют?

— Вот этого я действительно терпеть не могу. Я очень не люблю делать то, что другие делали лучше меня. Именно поэтому я бросил заниматься наукой — я понимал, что не буду первым, потому что есть люди, которые талантливее меня в математике. И когда я стал заниматься бизнесом, мне стало комфортней. Потому что я понимал: то, что я делаю, — очень мало людей могут делать так же. И уж совсем комфортно мне стало в политике.

— Вы в этих произведениях мыслите, как правило, многоходовыми комбинациями. И в жизни так?

— Нет, у меня мышление не аналитическое, у меня мышление интуитивное.

— А еще вы в фильме много пьете.

— Да я и в жизни пью немало.

— Умеете?

—. Умею. Я и сегодня могу немало выпить, несмотря на гепатит, а раньше вообще никому не уступал. И тогда, когда мы на «АвтоВАЗе » работали.

— Там, наверное, это важно было?

— Я никогда не относился к этому как к необходимости. Для меня это удовольствие. К тому же в России так вообще проще разговаривать. И со мной проще разговаривать, когда я выпью. И мне проще разговаривать. Сейчас пью меньше. Но бутылку в день выпиваю. Вина.

— А еще вы в фильме плачете.

— В жизни не плакал.

— Никогда?

— Сейчас скажу. Когда же я последний раз плакал?

— Не можете вспомнить?

— Представляете?

— С трудом.

— Да нет, это не значит, что мне никогда не хочется плакать. Были события в моей жизни, когда мне этого очень хотелось. Но я не заплакал…

— Сознательно?

— Конечно, сознательно.

— А когда кино смотрите?

— Не плачу, хотя комок к горлу подходит, но я стараюсь сдерживаться.

— Так нужно?

— Все, что мы делаем в жизни, мы делаем для себя. Я считаю, что так нужно.

— Можно об этом подробнее?

— Просто самоконтроль. Не знаю, что-то давно не задумывался об этом. Ну, это просто не я.

— В фильме вас еще пару раз избивают. В жизни, Борис Абрамович, вас избивали?

— Ну да, избивали. Хотя не то чтобы избивали — я дрался. Все детство дрался. Мне повезло, никогда не было, чтобы меня окружили, например, и избили ногами. А драться — часто дрался. Было такое, что и ножами меня доставали. Я же рос сразу после войны и много жил за городом — в Истре, в Загорске.

— А в Москве где жили?

— На Чкаловской, Ульяновской. Это Садовое кольцо. В самом центре. И дрались там, конечно, нещадно. В казаки-разбойники еще играли. В снегу однажды три часа просидел, прятался там.

— Еще вы в фильме на слоне катаетесь. Надеюсь, этого не было?

— Ну это уж, конечно… Это вообще… Я понимаю, что кино — коммерческое предприятие. И не могу сказать, что мне противно, что так развлекаются люди. Но мне это неинтересно. Но при этом я признаю право других кататься на слоне, даже в бедной стране. А знаете, в чем главное отличие жизни от фильма?

— В чем?

— Я в жизни лучше.

— В каком смысле?

— А в том, что в жизни я решал совсем другого уровня задачи. И в 1996 году, и в 99-м. В отличие от героя картины, у меня совер-

шенно другой политический опыт. Платону не удается избрать президента, а я все-таки достаточно эффективно смог поучаствовать в выборах двух президентов.

— Борис Абрамович, как вы вообще поживаете?

— На самом деле мне отлично здесь, очень комфортно. Немного раздражает, что кто-то там за меня решает, что я могу, чего не могу. И еще неприятно, что это все-таки бывшие товарищи. В общем, это предательство такое. Но не в первый раз. А в Англии мне очень нравится. Нравится в силу того, что здесь люди реализовали те идеалы, которые я принял для себя. Я не встречал более свободной страны, не вольной, а именно свободной, чем Англия. Такого уровня ответственности за себя и за других я нигде не встречал.

— А что есть в Москве такое, чего нет в Лондоне?

— Главное, что в Москве нет такого менталитета.

— Да нет, чего в Москве нет из того, что есть в Лондоне, — это можно долго перечислять. Чего не хватает Лондону?

— Для меня — прежде всего культурной среды. Я, с одной стороны, ругаю менталитет тот рабский, который есть в России. Но я тоже его часть. И мне значительно комфортнее общаться с соотечественниками, чем с иностранцами.

— Это слишком субъективно.

— Например, моей жене не хватает русского театра. Она ко всему привыкла, а вот то, что нет театра, — это ее угнетает.

— Странно, в Англии же очень хороший театр.

— Но здесь нет русского театра. Лена, например, так и не посмотрела «Кухню» с Меньшиковым. Масса спектаклей в Москве новых, выставки проходят. Мы уже многое пропустили.

— С выставками — уверяю вас, вы не много потеряли.

— Возможно. Но театр — это конкретно совсем. Я не такой театрал, как она, поэтому эту часть переживаю спокойно. А вот общения, того ритма жизни, который был в Москве, мне не хватает. Что касается природы, я это здесь в какой-то мере компенсировал.

— Да, здесь у вас просторно.

— По крайней мере, горизонта не меньше, чем в России.

— Сколько гектаров?

— Восемьдесят пять.

— Действительно просторно.

— А вот зимы здесь нет, и по снегу я скучаю.

— А что читаете?

— Последнее, что я читал, — это «Парфюмер». Очень понравилось. Бродского читаю. Есть у меня один товарищ, друг, можно сказать, мой педагог. И он читает вообще все, что выходит…

— Кто это?

— Может быть, вы его знаете — Демьян Кудрявцев (31-летний поэт.

-А. К).

— Дема — он ваш педагог?

— В области литературы — да. Он, например, помог мне разобраться в некоторых вещах, в которых мне самому было сложно разобраться.

— Например?

— Ну, например, мы с ним очень много спорили по поводу принципиальных отличий в идеологии Ветхого и Нового Завета, а поскольку Дема — иудей, а я — православный, нам было о чем поспорить.

— А куда вы любите ездить?

— Ну, например, мне нравится Швейцария, Франция — Антиб и Куршевель.

— А что вы едите?

— У меня три любимые кухни. Самая любимая — грузинская, далее

— японская и итальянская.

— В Москве, кстати, уже почти невозможно любить японскую кухню.

— Почему?

— За последние два года открылось столько суши-баров, что от этого уже подташнивает.

— Нет, в Лондоне ее еще можно любить. Здесь есть очень хороший ресторан — «Нобу». Это не чистая японская кухня. Там есть и классические блюда, но самое интересное — это кухня, которая изобретена самим основателем ресторана, Нобу. Это просто божественно.

— А кто у вас повар?

— Итальянец. Он замечательный. В Лондоне он консультировал рестораны Zafferano и Assaggi.

— А куда вы ходите?

— Из последнего — я ходил на Лос-Анджелесский симфонический оркестр. Хожу в английский театр. Уже, наверное, в сотый раз сходил на мюзикл «Phantom of the Opera» — «Призрак в опере».

— В Москве сейчас тоже мюзиклы поднимаются.

— Недавно ходил на новый мюзикл, забыл, как называется, — по мотивам истории Rolling Stones (возможно, имеется в виду мюзикл «We Will Rock You» по песням группы Queen. — А. К.). Ходил на Уимблдон, на финал. Плаваю, бегаю. Хожу в кино.

— По Москве ходит история о встрече Бориса Березовского и Паффа Дэдди. Вы правда встречались?

— Было такое. По-моему, прошлым летом, во Франции. У меня есть приятель, который помогал мне покупать «Коммерсантъ», такой международный тусовщик, и он сказал, что хочет приехать ко мне в гости и что с ним приедет Пафф Дэдди.

— Вы знали, кто это такой?

— Я знал, кто это такой. Все-таки, что такое рэп, я знаю, и классиков этого стиля я тоже знаю.

— Хорошо-хорошо.

— Я тем не менее позвонил тут же Мише Козыреву (генеральный продюсер «Нашего радио». — А. К.), чтобы подковаться получше, и пригласил Мишу тоже.

— Насколько я слышал, с гитарой.

— Да, я сказал: «Миша, купи, пожалуйста, гитару». Выяснилось, что нужно семиструнную, с какими-то наворотами. И вот приехал мой приятель, приехал Пафф Дэдди, должна была еще приехать На– оми Кэмпбелл, но она не приехала, — и приехал Миша с гитарой. И Мише уж было о чем поговорить с Паффом Дэдди. Вообще, на самом деле он произвел на меня серьезное впечатление, потому что он человек содержательный, и это видно. Это не просто shell, оболочка без содержания. Он творческий человек, хорошо знающий литературу, культуру. Я потом встречал его несколько раз, на тусовках на юге Франции.

— А от чего вы получаете сейчас настоящее удовольствие?

— Сейчас — все-таки от размышлений. Все на ту же странную тему, которая называется: смысл жизни. Мне действительно нравится на эту тему думать. И мне действительно комфортно находиться одному.

— Понимаю, мне уже надо ехать…

— Да нет, что вы, если хотите — оставайтесь.

— Вы осторожней, есть соблазн поймать вас на слове.

— А вы не волнуйтесь, я всегда отвечаю за свои слова.

19 сентября 2002 г. Коммерсантъ-Daily, Москва

«ТРАХАЮТСЯ ОНИ ТАМ НЕПРАВИЛЬНО!»

Свою рецензию на фильм «Олигарх» в интервью обозревателю Ъ Елене Трегубовой дал прототип главного героя Борис Березовский.

Корр.: Вы жалеете, что не можете присутствовать на московской премьере фильма «Олигарх»?

БЕРЕЗОВСКИЙ: Знаете, есть такой анекдот. Прейскурант во французском публичном доме: «Иметь женщину — 1000 франков; наблюдать за тем, кто имеет, — 2000 франков; наблюдать за тем, кто наблюдает,

— 3000 франков». Вот у меня, если честно, нет желания наблюдать за тем, кто наблюдает.

Для меня действительно большой дискомфорт, что я не могу быть в Москве. Но дискомфорт этот — из-за того, что кто-то за меня решает, где я могу быть, а где нет.

— А в какой вы обстановке смотрели этот фильм в первый раз?

— Я его смотрел, когда он еще не вышел на экраны, но был уже смонтирован. Ко мне приехали тогда и Володя Машков, и Павел Лунгин.

— То есть они вам устроили личную презентацию в вашем доме в Лондоне?

— Нуда.

— Вы думаете, что этот фильм будет способствовать вашей политической раскрутке?

— Нет, я считаю, что политика рациональна, а искусство эмоционально. И это две сферы непересекающиеся.

— Но вы хотя бы надеетесь, что народ вас станет больше любить, посмотрев этот фильм? Ведь теперь для масс вы все-таки станете не просто олигархом-кровопийцей, а еще и лирическим героем.

— Я вообще никогда не ставил себе цель, чтобы меня кто-то любил. Кроме, конечно, женщин, в которых я был влюблен. Народ для меня — понятие абстрактное. А как любое абстрактное понятие, он не наделен никакими чувствами. Для меня значительно важнее, что я сам думаю о себе и что думает обо мне моя мать, мои дети, моя жена.

— Кстати, вашей жене понравился образ Платона Обухова?

— Знаете, моя жена — образованный человек, и она отличает искусство от документального фильма. Проблема состоит в том, что Лунгин попытался создать нечто среднее между документальным и художественным фильмом. А это всегда обречено на неуспех. Лунгин предпринял попытку поднять важнейшую тему: что богатый человек может быть не зверем, может быть свободным человеком и понимать, что такое ответственность за страну. И в этом безусловная заслуга Лунгина. Но результат этой попытки не соответствует всем ожиданиям.

Есть, например, фильм «Зеркало» Тарковского. Вот Тарковский абсолютно точно нарисовал всю мою прошлую жизнь, все мои ощущения. Хотя, как вы понимаете, в «Зеркале» нет ничего от меня лично, это фильм о самом Тарковском, о его жизни. Но ощущения там — все мои. А вот в «Олигархе» наоборот: факты мои, а ощущения

— нет.

— Ну, параллели с высоким кинематографом здесь вообще неуместны. А вот мне рассказывали, что вы не только Тарковского любите, что вас, например, очень впечатлил откровенно пропагандистский фильм «Брат-2».

— Я действительно считаю, что «Брат-2» попал абсолютно в точку. Он выразил настроение целого поколения, которое выросло сейчас в России. Не то что я согласен с этим, нет! Но я считаю, что это абсолютно точно выражает чаяния большинства молодых людей в России: реванш. Хотим мы этого или не хотим.

Но теперь возникает вопрос: кто может реализовать этот реванш, эту очень важную для России идею? Конечно же, не просто отвязанный парень, который может убивать, образ которого заложен в «Бра– те-2»! Этот реванш в хорошем смысле этого слова могут реализовать только богатые, очень нестандартные люди, образ которых заложен в герое фильма «Олигарх».

— То есть, по-вашему, «Олигарх» — это «Брат-3»?

— Совсем нет. Потому что «брат» — это «браток». А орлы стаей не летают.

— На ваш взгляд, образ Платона Обухова имеет шанс стать столь же притягательным, соблазнительным для массового зрителя, как и образ Данилы Багрова?

— К сожалению, нет. Потому что в образе Багрова зрителей притягивает сама идея, заложенная в образ. А в образе, который играет Володя Машков, соблазнителен для зрителей, как вы говорите, только сам Машков, а не образ.

— Что в этом фильме категорически не соответствует исторической действительности? Чего в вашей жизни быть категорически не могло, что случается в фильме?

— Например, слона быть не могло никогда. Белого костюма тоже не могло быть никогда. Да я в жизни никогда не носил белый костюм! Гонки на пароходе быть тоже не могло — если я и хотел с кем-нибудь конкурировать, то уж не на пароходике, наверно уж… ну, не знаю…

— У штурвала государства.

— Ну, например. Но сам штурвал мне тоже никогда был не нужен! Мне было важно сделать страну такой, какая мне нравится. Другие тоже к этому стремятся, но просто пытаются это скрыть. Они говорят: «Мы делаем это для народа». А я честно говорю: «А я делаю для себя».

Да, и главное, что неправильно в фильме «Олигарх», — трахаются они там неправильно!

— Что уж там такого может быть неправильного?

— Движения, движения там неправильные! Вот, например, Никита Михалков с Дапкунайте в «Утомленных солнцем» делают это правильно. А здесь — ну неправильно! Ну не трахаются так в жизни! Вот вы сами посмотрите фильм, а потом скажете. Видимо, это из-за того, что у Лунгина личный опыт какой-то другой был…