Начало православной публицистики:Библия, апологеты, византийцы

Что скажут нам на это те, которые обвиняют его в гордости и надменности — эти злые судьи стольких доблестей, проверяющие правило не правилами? Возможно ли, хотя и целовать прокаженных и смиряться до такой степени, однако же и превозноситься перед здоровыми? Возможно ли — изнурять плоть воздержанием, но и гордиться в душе пустым тщеславием? Возможно ли, хотя осуждать фарисея, проповедовать об уничтожении гордыни, знать, что Христос снизошел до участи раба, ел пищу с мытарями, умывал ноги ученикам, не погнушался крестом, чтобы пригвоздить к нему мой грех, а что и этого необычайнее, видеть Бога распятого, распятого среди разбойников, осмеиваемого прохожими, — Бога, непобедимого и превысшего страданий, однако же парить самому над облаками, никого не признавать себе равным, как представляется это клевещущим на Василия? Напротив того, думаю, что кичливостью назвали они постоянство, твердость и непоколебимость его нрава. А также, рассуждаю, они способны называть и мужество дерзостью, и осмотрительность робостью, и целомудренность человеконенавистничеством, и правдивость необщительностью. Ибо не без основания заключили некоторые, что пороки идут следом за добродетелями и как бы соседствуют с ними, что не обучившийся различать подобное легче всего может принимать вещь за то, что она в действительности.