Развиртуализация. Часть первая

Землетрясение в Южной Америке полностью изменило не только географический, но и политический ландшафт

– Так ты и есть тот самый таинственный сука-информатор? – после рассказа Кох о произошедшем в «тот день», Кутялкин утратил исследовательский пыл. Он больше не хотел разбираться в деталях. Он задавал Евлоеву формальные вопросы, чтобы услышать еще более формальные признания.

– Я. Кто же еще? – тон Мики стал гордым и вызывающим. – Никто бы в этих краях не додумался разделять и властвовать. Аристократическая верхушка генералов суонси давно хотела скинуть Георга. Представляешь, как тонко я все разыграл?

Гриша не чувствовал особой тонкости. Он спокойно спросил:

– Ты снарядил только три взрывных устройства, зачем–то распихал детям IMX, оставил безоружной Наташу, не предупредил её, предал. Это ты называешь тонкой работой?

– Нужен был переломный момент в противостоянии. Момент истины. Катарсис. И мы получили его, – Мика не усидел, вскочил со скамейки и обошел воронку. – Политика не для вас, Григорий Александрович! Занимайтесь своими живодерскими играми. Пестуйте свой бессмысленный и унылый героизм. Два дня назад, пока Наталия вытворяла чудовищные вещи, я спас не одну сотню жизней. И мы говорим спасибо ей.

– Всё это отговорки. Почему, мать твою, ты всё это сделал?! – Гриша терял равновесие. Он словно соскальзывал в какую-то бездонную яму, откуда никогда не докричаться до оставшихся на поверхности.

– Тебе мало того, что сказала Наталия? Ты все равно не поймешь ни меня, ни её. Человек, планирующий взорвать себя, и человек, это сделавший, – разные люди. Даже если и тот, и другой остались живы. Чтобы понять, тебе надо оказаться на месте Кох. Прожить эти несколько дней вместо неё. Вместо меня.

Мика уселся на скамейку рядом с Гришей. В бухту возвращались яхты, где квартировались семейства руководителей сопротивления Фишгарда, а также героически погибших волонтеров. Хранители рыбы честно распределяли места на ковчегах.

И залив, и скалы, и тот бережок, на котором собиралась русская бригада долгие две недели обороны, выглядели отсюда миниатюрными и ненастоящими. Нереальным казалось даже солнце, вскарабкавшееся предельно высоко в ясное небо.

Подлинными оставались лишь воронка от мины, темневшая рядом со скамейкой, и крест, на котором висел Георг. Жаль, что его скрывали заросли деревьев.

– История перекрашивается в новые цвета только кровью[110]. Есть жесткие и негласные правила войны, – заговорил Мика, обращаясь исключительно к темному провалу ямы, образовавшейся на месте лучшей в городе клумбы. – Они не всегда работают, но это лишь подтверждает их незыблемость. Один из этих законов прост до умопомрачения. Звучит он примерно так: тот, кто угрохает больше детей, будет повержен.

Мика видел, что Кутялкину плохо. Он сунул ему сигарету, поднес зажигалку, протянул свою флягу – ранее он не снисходил до подобных дружественных жестов.

– Мы переиграли псов всухую. 7:0. Даже не пытайся понять. Этот счет, его отпечаток на внутренностях суонси – это и есть основа нашей победы. Я сделал многое, чтобы всё сложилось именно так. Я не стал собственными руками превращать детей в бродячие боезаряды. Я сделал всё, чтобы при любых обстоятельствах, осмысленно или неосторожно, не допустить гибели сирот. Я предал всех. Тебя, Кох, Суонси, Аллаха. И псы захватили наживку. А Кох сделала наш триумф сокрушающим. Поэтому ни я, ни ты, ни она не добьемся прощения.

Георг все еще умирал в ста метрах от скамейки. Это было чудовищно справедливо и это чудовищно приятно будоражило кровь:

– Конечно, она догадывалась о крахе своей акции, – продолжил Мика. – Но была готова любой ценой приблизить победу. Только не ценой жизни детей.

Яма молчала. Не отозвался и Кутялкин.

– Война – великое событие, способное рождать новые мифы. Никто заранее не мог сказать, что Георг примет нелогичное, жестокое, сиюминутное решение, которое приведет к поражению. Теперь слушай, – Мика раскрыл красную папку, которая все это время была в его руках. – Сэр Ллойд и доктор Эбрилл подписали этот документ час назад.

Чеченец с листа переводил на русский текст мирного соглашения между Суонси и Фишгардом:

– Фишгард становится вассалом Суонси (на особых невероятных условиях). Суонси будут защищать вассальный город всей мощью своих вооруженных сил. Мы будем направлять не более 500 добровольцев на военные походы объединенной армии Уэльса. Фишгард обязуется отдавать пятую часть выловленной рыбы. В городе будут посменно дежурить два грузовика из Суонси. Мы должны кормить шофера… по прибытию рыбаков позволять ему контролировать распределение улова, потом грузить причитающуюся часть… ах–да, мы должны заправлять драндулеты, – Мика ржал от души. Дальнейшее он торжественно выделил голосом. – Ни один пес не имеет права входить в Фишгард вооруженным. Более того, группы свыше десяти человек из Суонси и вассальных городов могут направляться к нам только по разрешению совета графств. На всякий случай, я расскажу тебе о преамбуле соглашения – Фишгард становится столицей нового графства, объединяющего прежние Пембрукшир и Кередигион[111]. Вот так делается история. Всё! Получите! Распишитесь! Это победа! Полная. Виктория, гардемарины.

Мика ликовал.

– Ты хочешь доказать, что произошедшее позавчера случилось не зря?

Чеченец изменился в лице, руки сжали красную папку. Он перевел взгляд от воронки:

– Григорий Александрович, я давно общаюсь с сэром Ллойдом. Псы – не солнцевские пацаны. Многие прошли Афган, Ливию и Ирак. Некоторые даже Фолкленды. Их не купишь на простую человеческую кровь. Даже детскую. Даже на море крови их купить непросто. Там команда профессиональных головорезов. Они проверили мои заряды, проверили дистанционники. Они допросили детей. Они экспромтом подготовили спецоперацию, которую я не организовал бы и за полгода. Но они обосрались. Они пошли на договор, потому что сложилась картина, которую я выстраивал лишь интуитивно.

Сражения первой мировой выигрывали тактикой, численным перевесом, дипломатией. Второй – технологиями и массовым героизмом. В третьей, может статься, как и в средние века, многое будет решать героизм индивидуальный. Наверное, потому что за последние полвека он стал редчайшим явлением.

Гриша молча сорвал три последних уцелевших после бомбежек рододендрона. Бросил их в яму вместе с окурком сигареты. Мика бросил вслед свой окурок. Оба щепетильно относились к окружающей среде, оба не считали воронку её частью:

– Понимаешь, эти ублюдки, которые для осады Фишгарда собрали оружие со всего Уэльса и уже выпустили по городу более тысячи бесценных мин, сегодня фактически признали, что лучше будут жрать зимою кору, чем сражаться с нами. Мы даже теоретически не могли победить. В этой мировой войне больше не будет случаев, когда город вроде нашего выстоит против города вроде Суонси. Это чудо. Это уже сегодня легенда. На тысячу лет вперед.

– И мы говорим, спасибо Мике – философу, космополит, мастеру взрывного дела в одном лице. Счастливое стечение обстоятельств подарило этому городу тебя.

Мика вскочил и в сердцах ударил кулаком по стене дома. На костяшках проступили кровавые пятна.

– Ну что ты за паразит? – заорал чеченец. – Вам всегда мало. Ты и сейчас хочешь с чистыми руками остаться? Чистеньким уплыть из этого ада?

– Всего лишь в другой круг, – Кутялкин тоскливо подумал: «Неужели будет что–то еще ужаснее, чем хранилище Бодлиана и оборона Фишгарда? Что еще придумал ОСА?».

– Как ты будешь жить с этим? – Кутялкин имел в виду предательство. Мика понял его, но ответил о другом:

– Помоюсь. На следующей неделе погощу в Суонси. Потом подумаю о продовольственных запасах на зиму. Потом отправлюсь на другую междоусобицу или сразу примусь строить чеченскую федерацию. Я окончательно убедился – мирная жизнь не по мне.