Развиртуализация. Часть первая

Стремительное и чрезвычайное сокращение числа исполнительных органов

Желудок и голову периодически разламывало на части. Апатия, полусонные движения, голод–голод–голод («Наташ, давай уже слопаем эти куриную плесень и отправимся к праотцам?», «Слопай своего плешивенького, отец–огурец. Договорились выживать?! – значит, будем жрать свои блокадные стопиесят[57] и с песней маршировать в каменоломни»).

В какой–то момент Гриша понял – ему очень помогают разговоры с Ромкой и Шнягой. Он подробно рассказывал о прошедшем дне, о достигнутой глубине бурения. На двадцатый день он стал разговаривать с ними вслух.

В первый раз, упустив беседу на поверхность, он оценил реакцию Наташи. Оказалось, ей по барабану. Она и сама уходила глубоко в себя, на недоступные гришиному голосу уровни. Глаза угасали, движения становились плавными, автоматическими.

Такие состояния случались все чаще и становились продолжительными. Часы двигались тяжелее, минуты стали сомнамбулическими, секунды – вязкими. Когда они выходили из ступора, то обычно решали бытовые проблемы («Заварилась наша баландочка?», «А может баиньки?», «Еще полметра, и я докопаюсь до Внутренней Монголии», «Давай еще по стопиесят и в школу не пойдем»).

Иногда взгляд Наташи прояснялся. Тогда она заваливала Гришу уточняющими вопросами о его времяпровождении в последние полмесяца, каждый раз беззлобно предупреждая «не упусти ничего, гиббон».

После бесед она прекращала скрести стену и уходила в «наташин угол» – туда, где стоял стол и разложены отобранные рукописи. Гриша редко интересовался ими. Внутренности этих выполощенных в воде бумаг представлялись ему полнейшей абракадаброй. В отличие от Наташи он не учился на истфаке МГУ и знал латинский на поверхностном юридическом уровне.