Развиртуализация. Часть первая

Москва, бункер на Остоженке, 33 часа до начала информационной войны

В бункере на Остоженке было уютно – технологичный, удобный рай для клаустрофила: мягкий пробковый пол, мозаики на стенах, открытые книжные полки, заставленные справочниками, точечная мягкая подсветка интерьера, огромная панель телевизора, офисная мебель, походившая скорее на гостиничную. Легкие соломенные кресла, легкомысленные гравюры.

Кутялкин и Павлов расположились за коротеньким приставным столиком. Андреев уселся за круглый генеральский полигон во главе:

– Вы были правы, когда проговорились, что мировое тайное правительство – фикция. Это разрозненные группки горе–демиургов, которые заигрались и перестали воспринимать мир во всем его многообразии, не научились видеть ничего кроме шахматных досок. Но они все еще пытаются играть, – все предисловия к начавшейся беседе ОСА сказал в машине. Он предупредил Кутялкина – в бункере зазвучит только конкретика, поэтому, можно не заглядывая в Клуб, ретироваться к жене и спокойно переспать столько безмятежных ночей, сколько еще выпадет «этому безнадежному миру». «Их будет немного. Уверяю Вас».

Гриша, как и тысячи безвестно канувших до него безумцев, выбрал перейти через Рубикон, который в подвале Остоженской цитадели неумолимо впадал в Стикс.

– Не смотрите на меня так – прослушать разговор в ресторане – не такая уж мегазадача.

Андреев перекинул Грише крепкий белый лист нестандартного формата – чуть больше А4. Гриша прочел «КурсЂ московской женской гимназии»:

– Это аттестат моей прапрабабушки. Выдали 130 лет назад, – невидимые распорки во рту ОСА оформили на его щеках два разновеликих бугра и несимметричную улыбку, которую наверняка смог бы повторить гибрид Марлона Брандо, Сталлоне и Чипполино. – Пощупайте бумагу. Пощупайте-пощупайте. Даже не пожелтела. Где только не валялся этот документ – десятки переездов, три революции, две мировые войны, одна холодная, десятки безымянных информационных. Даже гайдаровские реформы и потребительский бум–бум выдержала. Впишите что–нибудь в него, – ОСА протянул паркер. Кутялкин внимательно посмотрел на Андреева, потом на Павлова, пытаясь разобраться, в чем подвох. Конечно, испачкать аттестат прапрабабушки шефа добровольных самоубийц России – уже суицид, но совсем иного рода, чем надеялся Гриша.

– Вы за этим меня сюда пригласили? – ему не хотелось марать документ, переживший и дураков, и случившиеся из-за них умопомрачительные трагедии.

– Именно. Именно, – обрадовался могучий Чипполино напротив и хлопнул ладонью по столу. – Напишите–напишите, не пожалеете.

– Уже пожалел, – пробурчал Кутялкин. Стараясь не выглядеть идиотом, не способным придумать слова, черкнул первое, на что расщедрилась рука – свою витиеватую подпись.

– Вот, – взорвался ОСА. – Вот!

Гриша все еще не понимал, к чему клонит этот сложносочиненный, непробиваемый человек. Происходящее стало казаться столь же невероятным, как принцу Флоризелю после выпавшего туза пик[16]. Андреев словно почувствовал мысли волонтёра и вмиг посуровел:

– Все эти отступления, – он кивнул на аттестат, – чтобы Вы мне поверили. Людям испокон веков свойственно фиксировать себя, записывать мысли, события. Документам – свойственно теряться, потом неожиданно находиться. Когда Вы последний раз видели письменные свидетельства минувших эпох? Оригинальные дневники, записи, личные архивы именитых дворян?

– В музеях…, – начал было Гриша, но ОСА махнул на него рукой.

– Минимум 18–ый век да и то под стеклом развернута одна рваная страничка.

– Дневник Марии Мнишек, – вспомнил Гриша.

– Подделка. Первые широко известные рукописи личного характера – это свитки мертвого моря, новгородские расписки на бересте, Неплюев–Саблуков–Питти[17] да дневники Джона Адамса, второго президента США. Я, конечно, шучу. По хранилищам достаточно личного хлама, но это не отменяет странного факта – десятки тысяч образованных, известных и не известных людей 16–17 веков ушли бесследно, не оставив ни бытовых, ни дневниковых записей. При этом уже в то время хватало ценителей и собирателей всякого рода архивных материалов.

– Частые пожары, повальная неграмотность, дорогая бумага? – предположил Гриша.

– Ага. И ночных горшков не хватало. Почти все – жены, дети, знакомые, грамотные слуги и друзья прославившихся при жизни гениев не оставили потомкам воспоминаний. В ключевое для истории мира время не хватало желающих фиксировать себя в мире.

– Я все еще не пойму, к чему Вы.

– Рано, – Гриша посмотрел на огромные стрелки, пришпиленные к стене над телевизором. 23:59. Клонило в сон. Полуметровая секундная оглобля завалилась в следующий день. – Сейчас я зайду с другой стороны. Григорий Александрович, вы, наверное, знаете, что в течение последних шести веков была масса попыток фальсификации. Люди как кролики плодили фальшивки, подделывалывая все, от ложек до поэм[18]. Далеко не все эти «шедевры» выведены на чистую воду. Фальсификаторы – профессионалы столь же древние как проститутки и журналисты. Наверняка древнее. При этом, люди они безусловно более творческие. Я бы даже сказал – они имеют краеугольное значение в панельных промыслах всех времен.

Кутялкин окончательно перестал что–либо понимать. Сначала мировое правительство, потом прабабушка, теперь прелюдия к лекции о «прозрениях» профессора Фоменко[19].

– На секунду представьте человека, дописавшего за Гомера одну из его песней или десяток моральных заповедей вместо Марка Аврелия[20]. Допустим, ему удалось раскрутить их. Теперь он знает, как восхищаются его произведениями, приписывая их другим. Неужели не захочется заслуженной славы, пусть и спустя годы, когда деньги за фальшивку потрачены? И учтите, что, например, литературный мистификатор – это очевидно натура очень развитая. Чуткое ощущение времени, ощущение истории и прочие слабости. Он не вынесет бури эмоций, связанных с творческими подвигами и перспективами остаться в безвестности, – ОСА снова хлопнул по столу и подытожил. – Я и мои коллеги уверены – существует множество письменных свидетельств 15, 16, 17 веков, скрываемых от огласки. Чтобы убедиться в этом мы готовы пригласить вас принять участие в довольно опасной операции.

– Издеваетесь? – решился Гриша на возражение.

– Ничуть. Рукописи не горят. Автору, решившемуся открыть истину, сложно уничтожить собственный дневник. Человек, записавший тайну, не будет кидаться со смертного одра к камину, чтобы растопить его воспоминаниями. Адвокат, которому дано поручения уничтожить архив, в девяти из десяти случаев этого не сделает. Вспомните сына Набокова[21].

Андреев перекинул Кутялкину увесистую папку:

– Бодлианская библиотека. Оксфордский университет. Старейшая в Европе. Основана в 1320 году. Единственная библиотека Старого Света, которую не грабили, не поджигали, не растаскивали. Пополняли, пополняли и пополняли. Сохраняли книги, переписывали, приковывали цепями к полу[22]. На территории Оксфордда никогда не велось военных действий. Откройте десятую страницу. Хранилище 10Z. Информации о нём нет ни в одном открытом источнике. Здесь собрана коллекция личных записей знаменитых и не очень людей – от Средневековья до Нового времени. Кстати, вы не задумывались? Название есть даже для любителей коллекционировать этикетки от сыра[23]. Те же, кто интересуется содержательными бытовыми воспоминаниями, не имеют маркировки. При этом в Англии так же как у нас в России целенаправленно велась деятельность по сбору и сохранению рукописных текстов этого рода. Откройте страницу двадцать – биографии и достижения знаменитых коллекционеров – Генрих VII, Томас де Кобем, Ханс Слоун, Джованни д'Анастази, Джон Пирпонт Морган, Бенджамин Кенникотт. Это они раскопали неизвестные пока дневники Анны Болейн, Исаака Барроу, Бальтазара Коссы[24], утерянные письма Макиавелли к Франческо Веттори. Это лишь немногое, что может быть спрятано в библиотеке. Оперативные данные, как была получена информация о Хранилище 10Z, режим охраны объекта – все это прочитаете позже. Теперь самое главное. Вы согласны?

Гриша закашлялся. То, что поведал Андреев, представилось в виде ноздреватого, сильно протухшего куска сыра промышленной величины. Килограмм сто не меньше – с неизвестными лакунами, многочисленными эпицентрами гниения и вкраплением инородных, совершенно несъедобных субстанций:

– На что?

– Не буду вас обманывать. Фактически это самоубийство, – как правило, после этих слов бункер переполняла тишина. Сейчас этой тишины нависло больше, чем обычно.

– Хранилище контролируют лучше, чем Елизавету Вторую. Профессионалу там делать нечего – мышеловка открывается в одну сторону. Вы не сможете вынести дневники. Не сможете рассказать об их содержимом. В лучшем случае здание будет блокировано спустя 15 минут после взлома. Вероятность того, что наши специалисты обойдут все маячки нулевая. Сигнал пойдет на пульт SAS–22[25]. Эффекта внезапности вам хватит на полчаса. Потом машина 22–ого полка заработает на полную. Максимум на что рассчитывайте – схватить первую попавшуюся рукопись и попробовать уйти напролом. В Оксфорде будут наши связные и консультанты по системам безопасности. Если чудо случится, и вы вырветесь, передавайте материалы и разбегайтесь.

Кутялкин с ужасом посмотрел на Павлова, надеясь он понимает, о чем говорит его шеф. Лицо Гены оставалось непроницаемым, но глаза бегали из стороны в сторону. Кутялкин узнал у помощника симптомы редкого заболевания под названием «нистагм» – выращивание детей быстро формирует способность к диагностированию всего и вся:

– Олег Семенович, я ровным счетом ничего не понимаю.

ОСА нахмурился, упер взгляд в стол:

– Некогда сейчас давать пошаговую картину. Детали вам расскажут по дороге в Лондон.

– В Лондон? – закашлялся Гриша. – Но я же не…

– Когда вы вошли сюда, вы теоретически согласились лечь хоть под гильотину. У вас в ближайшей перспективе всего лишь Лондон. Продолжим. В хранилище наверняка имеются видеокамеры. Если вы будете щелкать мыльницей страницы рукописей и отправлять по скайпу, я не дам за вашу жизнь и ломанного сольдо. 5–10 страниц – максимум что вы успеете. Вас предпочтут уничтожить, но не делить в преддверии катастроф правду о прошлом.

– Что же это за скандальная правда, о которой вы уже третий раз намекаете?

– У нас есть основания полагать, что по деталям некоторых дневников косвенно можно понять принципы фальсификации многих событий в мире, которые происходили на перепутье, в самом центре нашей с вами истории.

– Перепутье это…?

– Я же говорил 15–17 века, когда формировались ощущения истории, политики, глобальной реальности. Учитывая плотность исторических событий, сейчас мы подошли к концу времен.

– Подошли к концу в таком состоянии, что провинциальное книгохранилище не можем захватить. Дворец Амина брали. Ходорковского брали. Оксфорд слабо? Может, авиацией поддержите? Или натравите на темнил из Оксфорда научную общественность?

Андреев встал из–за стола и прошелся по бункеру:

– Первое. Григорий Александрович, научная общественность недееспособна. Она из-за кумранских свитков шестьдесят лет без толку грызётся[26]. Второе – с этого момента я категорически советую вам перестать шутить. На этой акции могут погибнуть люди. Тех, кто организует взлом, уберут. Почти без вариантов. Когда вас блокируют в 10Z, мы уже ничем не сможем помочь. Даже если сообщим о готовности ядерной атаки, вас спешно перестреляют. Только потом начнут торговаться.

– Можно вопрос? Кто эти всемогущие «они»? Уничтожат, перестреляют, торговаться. Почему нет на них управы?

ОСА молча перебирал справочники на этажерках.

– Вы невнимательны, – впервые подал голос Павлов. – Олег Семенович уже говорил об этом. Заигравшиеся на шахматной доске. Вы и сами сегодня подробно рассказывали об этом Дмитрию Александровичу, – Гена протянул разрисованную салфетку. Песочные часы с перерезанным горлышком.

«Остроносая официантка», – догадался Гриша.

– По сути, начавшееся противостояние это не борьба света и тьмы, хазар и славян, восточной и западной идеологий, аристократов и буржуазии[27], вершителей судеб и все еще непокорных босяков, – заговорил со стеной ОСА, – а между теми, кто желает уйти от ответственности, пустить кровь, упростить картину мира, перезагрузить со множеством изъятий, возможно, сделать ее и удобной и практичной, упростить историю, литературу, другие гуманитарные науки и теми, кто будет бороться за сложное, возможно бесперспективное, не рассчитанное на выживание многообразие. Мы будем бороться, а вы? – Андреев повернулся к столу и взглядом удерживал глаза Кутялкина, пока тот не ответил:

– Я согласен.

– Спасибо, – от души поблагодарил шеф. – Сразу предупрежу вас – мне известно немногим больше вашего. Остальное догадки, да и те лучше вам не знать – чтобы не осложнять задачу и не давать нашим оппонентам повода клещами вытаскивать разнообразную недостоверную ерунду. Возможно ваша акция – всего лишь отвлекающий маневр, маленькое звено в цепи всеобщего противостояния и ничего не решает. Всплеск в нужном месте. К сожалению, у большинства известных мне людей аналогичная роль – погнать волну из заданной точки в нужном направлении. Да и то не справляются.

– Я – всплеск? Фрагмент?

– Или детонатор. Спусковой крючок. Это самое непосильное для Вашего сознания и самомнения? Неужели вы думаете, что в нашем мире возможна ситуация, когда супергерой, Индиана Джонс, является в условное место с набором карт, паролей, явок и мигом разгадывает тайны, к примеру, Катыни и крушения польского борта №1. Дудки. Слышали про Смотрящих?[28] По зернышку, по буковке приходится откапывать, выдирать из глотки конспираторов. Каждое зернышко – человеческая жизнь. Готовы вы к такому раскладу?

– Нет. Но я не откажусь от задания.

– Спасибо, – повторил ОСА. – Задача вполне отвечает Вашим чаяния. Если все пойдет по плану, после вашей акции вы, возможно, станете мировой знаменитостью. Потом эшафот со всеми вытекающими.

– Успокоили.

– Я не договорил. В новом мире нам, простым офисным уродам, не будет места. Поэтому умрите с миром, – позабавившись над лицом Гриши, Андреев продолжил. – Шучу я, шучу. Самураев мне и без вас хватает. Мне была нужна физиономия, личность, сложная человеческая история. Вы не урка, не анархист, не наркоман, не безумец, не дипломированный шпион. Вы должны заинтересовать сильных мира сего. Вам пора начинать убедительно гордиться, потому как ваша акция – часть того движения, которое сделает мир чуть менее безобразным.

– Вы сами–то верите в это?

– Те, кому я привык доверять, считают вашу операцию необходимой, – не ответил на вопрос ОСА. – Вам же остается либо рискнуть либо…

– Я рискну, – со вздохом подытожил Гриша.

– Один вы конечно не справитесь. У вас будет помощник.

Андреев замолчал и погрузился в долгое молчание.

– Техническая помощь? Оружие? – с опаской прервал размышления Кутялкин – он всегда был на «вы» с техникой. – Инженер–взрывотехник?

– Издеваетесь? Никакого оружия. Яйца отстрелите. Талантливых профессионалов сейчас днем с огнем не сыщешь. Инженеров вообще всех повывели. Слышали, что вчера Президент сказал. Ими никто не будет разбрасываться. Тем более в такой операции. Мы вам предлагаем расходный материал. Балласт. Вы можете использовать ее как хотите, когда хотите. Лишь бы выбросить из рядов общественно активных граждан, а лучше вообще дематериализовать.

Кутялкин вновь впал в ступор:

– Её? Дематериализовать?

– Точно. Мальвина Грэмл, урожденная Наталия Кох. Просит добить ее третий год подряд. Чрезвычайно живучая особа.

Гришу после минутного размышления осенило:

– Вам давно поступил заказ на некую особу–самоубийцу, и теперь вы хотите мне ее сплавить? Не только выполнить правительственное задание, но и денег заработать?

– В России иначе нельзя. Всё совпадает – и желания, и возможности, и обстоятельства. И не всегда так, как этого хочется. Не переживайте за мисс Грэмл. Это тварь такая – ни в огне не горит, ни в воде не тонет. Как земля носит? Я давно мечтал ее в расход пустить. Не я один. Но она каждый раз сухой из воды выходит. Дикое невезение. Я все надеюсь, что после вашей операции ее навсегда похоронят в казематах иллюминатов[29]. Или богемный клуб[30] принесет ее в жертву. В одном вам повезло – дьявольски хороша. Смотрите издалека и бросайте на жерла орудий. Надеюсь, если вы доберетесь до хранилища, Наталия поможет найти нажористые рукописи. Она поймет, что главное, кого и откуда штудировать в первую очередь. Кох в отличие от вас в совершенстве владеет английским. Жонглирует латинским ничем не хуже Петрарки. Навыки скорочтения, работы с рукописями.

– Знание истории?

– Скромное – развитие ее научных познаний ушло недалеко от уровня продвинутых выпускников студентов истфака. Но у нее фантастическое чутье. Плюс она имеет всевозможные полезные увлечения. Самые безобидные из них – Кама Сутра, анархизм, взрывчатые вещества и военная поэзия. Можно сказать, в определенной степени она феномен. Кох недавно пережила серьезнейший психологический стресс. Он обострил ее и без того выдающиеся таланты. Впрочем, о них вы всё равно узнаете в свое время. Постепенно. Она как … , – ОСА испытывал сложности, чтобы придумать для Кох подходящее сравнение. – Как матрешка, – он вновь сделал паузу, обдумывая. – Только чтобы открыть ее, надо не туловище откручивать, а юбку поднимать.

– Все мы тут как матрешки, – буркнул Павлов. – Если нам срам заголять, мы такое покажем. Гораздо более интересное, чем при скручивании головы.

– В любом случае, я очень рассчитываю на Мальвину в плане убедительности шантажа для спецов SAS. Мы вам предложим набор требований. Используйте их по обстоятельствам. Под угрозой уничтожения дневников, вы сможете продержаться в хранилище несколько часа, пока SAS будут готовить штурм. Мозги у них проворачиваются со скрипом.

– Зачем нам держаться?

– Чудак–человек! Я весь вечер твержу об этом. У вас появится шанс выжить. Когда вы начнете перебирать и вычитывать рукописи, те, кто курируют хранилище, поймут цель акции и через вас попробуют выйти на заказчиков. Наверняка, они захотят оставить как минимум одного из вас в живых. Есть, за что побороться, не правда ли? Вы выживете, если включите все ваше очарование.

– Бред. В чем же наше очарование?

– У Грэмл дерзость, отсутствие авторитетов. У вас системное мышление. Но я рассчитываю на другое. Ситуация такова, что сейчас тем, кто мнит себя вершителями судеб мира не время разбрасываться посвященными. Даже у кукловодов содержание дневников – информация самого высокого уровня доступа. Есть шанс, что они попробуют вас перевербовать.

– Вы не боитесь, что мы переметнемся?

– Боюсь. Но у меня есть надежда, что есть обстоятельства, способные удержать вас по нашу сторону баррикад.

– Какие это обстоятельства? – Кутялкин от любопытства заерзал на стуле.

– У вас это любовь к детям, – «Гад-гад-гад! Заложники всегда были разменной картой наших спецслужб». – У Мальвины любовь к Родине. Да–да. Каким бы дьявольским отродьем она ни была, Кох патологически любит Россию. До истерики, до рукоприкладства. Имейте это в виду, когда она заманит вас в постель. Заманит–заманит, не качайте головой. Пожалуй, это единственный приятный момент вашей миссии.

– Зачем вы все это рассказываете? Ваши мировые гении на раз из меня эту информацию извлекут.

Андреев молча смотрел в глаза Грише. Потом медленно проговорил:

– Быть может, я рассчитываю, что вас расколют, – шеф отвел взгляд и добавил. – Они не станут брать в расчет ваши амурные обстоятельства. Я БЫ ТОЖЕ НЕ БРАЛ. Или нашел, что предложить, чтобы не травмировать вас. Обычно мы, – Кутялкин поежился – ОСА впервые открылся, спокойно объединив себя со спецами из другого лагеря, которых предстояло побороть. – Находим разводки на любые чувства. Сейчас я готов рискнуть, поверив даже в то, во что обычно не верю.

– В любовь?

– Да. И да поможет нам Бог.

– В Бога вы тоже не верите?

– Когда мы победим, поверю.

– Потому что у нас нет шансов?

Андреев кивнул.