Живой Журнал. Публикации 2008

История про Публикацию Пяти Примеров Прозы Пелевина

Пелевин В. П5: Прощальные песни политических пигмеев Пиндостана. — М.: Эксмо, 2008. - 288 с. (п) 150100 экз.

ISBN 978-5-699-30532-2

Пелевин сейчас на манер библейско-кудринских семи тощих и семи тучных лет перемежает романы — сборниками рассказов. На этот раз вот вам малая форма, согласно приложенному списку: "Зал поющих кариатид" — "Кормление крокодила Хуфу" — "Некромент" — "Пространство Фридмана" — "Ассасин".

Здесь должен был бы быть спойлер, да мне стало лень: кажется все, кто хотели, прочитали эти тексты, а кто хотел узнать сюжеты, узнали. Что другим пересказывать?

Когда хвалят или ругают некоторые вещи, создаётся впечатление, что люди просто неправильно ими пользуются. Микроскопом действительно можно забивать гвозди, да только он соскальзывает и плохо лежит в руке.

С книгами ровно тоже самое — во-первых, их ценность не универсальна, во-вторых, иногда их начинают судить по совершенно другим законам.

Молоток нужно оценивать с точки зрения забивания гвоздей, а микроскоп с точки зрения рассматривания препаратов. А с Пелевиным какая-то странная история. Он окончательно вышел из формата литературы и превратился в какой-то аттракцион.

Он оригинален в том, что последователен.

Не сказать, что он первым понимает, что случилось в обществе. Это большая натяжка. Понимает-то масса людей, пишущих остроумные посты в Живом Журнале и неплохие статьи в глянце. Просто один только Пелевин стоит с лопатой, и накидывает мелкие и крупные модные темы на транспортёр своей литературной машины. Машина ухает, лязгает, испускает облака пара и с другой стороны из неё выползают книжки.

И тут есть одна тонкость: машина работает очень быстро, потому что теперь Пелевин питается не жизнью (как это было в традиции нудноватых русских классиков), а собственно модой, воплощённой в глянцевых журналах и сетевых разговорах. Есть модная тема — вот вам про неё проза. Появилось ещё что-то: вот вам и про это тоже новая проза.

Одни будут эти книжки хвалить и цитировать, другие — ругать (и всё равно цитировать), но главная претензия к остротам Пелевина, а он именно что не писатель сейчас, а острослов — не в причудах неудобопроизносимых названий, не в комичной нумерологии продажах 05.10 и прочем, а в предсказуемости сюжета на втором шаге. Тут другое — это как Задорнов, который наперёд известно как пошутит — как скажет "а вот американцы…", так непременно закончит "Ну, тупые-е-е…".

Вот берётся чрезвычайно скучный и унылый роман Вербера "Танатонафты" и переделывается в баблонавтов. Дело-то не хитрое.

То, что два самых известных русских писателя идут через чёрточку — Пелевин-Сорокин, меня давно занимало. Но оказывается, что со временем они становятся схожи, как некоторые персонажи "Зверофермы": то у одного жениху преподносят — буквально, как он просил — руку и сердце невесты, то у другого оборотни в погонах — действительно оборотни в погонах. То у одного натурально сношают мозги, то у другого реализуют метафору с лежачими полицейскими.

Это такое особое сходство, сходство на весах массовой культуры. Оно даже и не сходство вовсе, а такая извечная русская парность: как Толстой и Достоевский, как Есенин и Маяковский на школьных портретах.

И то, что оба широко используют буквализацию метафор (и этим-то они более известны — несправедливо, кстати: у Сорокина есть очень сильные стилистические достоинства. Да и у Пелевина, особенно в ранних текстах остроумие было менее сиюминутным — но это к примеру).

Однако буквализированные метафоры забивают всё. Можно создать нехитрый конструктор на манер Остапа Бендера — только вместо восточного орнамента там будет список русских метафор, немного тибетской мудрости и цитата на иврите.

Причём у Пелевина есть нехитрый приём узнавания читателем окружающей действительности, такая игра в "угадайку". Вот политтехнолог Макар Гетман, а вот вам влияние Дупина. "Гетман нанял фотографов, которые целыми днями разъезжали по Москве и снимали сотрудников ГАИ в профиль, a чтобы потом на компьютере было проще смонтировать объятия и поцелуй" — механизм таких мемов очень простой: картина с целующимися милиционерами, которую не пустили на какую-то выставку (или только собирались не пустить, или даже все говорили о том, что её не пустят, но чем дело закончилось — никто не помнит, потому что история была такая же длинная как эта фраза), скандальная картина эта навязла у всех на зубах как карамелька. А вот сейчас её история вводится в текст, создавая иллюзию актуальности.

Когда этот приём повторяется тысячу раз, то создаётся особая "пелевинская" ткань повествования.

Тут, конечно, ко мне приходят любители Пелевина, и хотят меня убедить, что Пелевин не использует наработанные приёмы, а создаёт Новую Пелевинскую Реальность. Да только что меня убеждать — достаточно просто предъявить публике эту реальность, да и дело с концом.

И все увидят, что Пелевин — это Творец Реальностей, а не клоун Карандаш, что жил со мной в одном доме, и вечером показывал публике утреннюю газету.

Я, кстати, вовсе не хочу обидеть клоуна Карандаша — он занимался полезным делом и был по-настоящему популярен. На том доме, между прочим, сейчас весит мемориальная доска.

При этом шутки начнут жить отдельно: "О стихах я не говорю: половина — должны войти в пословицу". И кому какое дело после этого, что "Софья начертана не ясно: не то <блядь>, не то московская кузина". Ну, шутки, да. Я и сам повторяю удачные. Они действительно превращаются в мемы — и слава Богу.

В каком-то смысле Пелевин — хронограф. Ну не совсем, конечно, настоящий летописец — вернее, конечно, такой же летописец, как Аркадий Райкин (да, мы знаем, что Райкин читал тексты Жванецкого и других сатириков). Однако по стилю и объектам сатиры Райкина можно писать историю СССР.

Или вот вам метафора лучше — Пелевин стал похож на ныне упокоившийся журнал "Крокодил".

То есть, журнал "Крокодил" сейчас очень интересно читать — вот троцкисты и кулаки, вот на его страницах Гитлер с Геббельсом, а вот уже Тито лает на американской цепи, а вот студенты не хотят ехать по распределению. Вот американцы напоролись во Вьетнаме, а вот тунеядец, похожий на Бродского, а вот Рейган в обнимку с ракетой, а вот антиалкогольная кампания, вот кооператоры и бандиты, а вот какая-то странная реинкарнация "Крокодила" в бумажном мешке, уже приговорённого к финансовой казни.

Мы понимаем, что человек внимательный из этой подшивки вытянет много полезного для размышлений о судьбах мира, но тот же внимательный человек понимает, что сотрудники журнала "Крокодил" летописной задачи не ставили и буквально там ничего понимать нельзя.

Ну, шутили они, по заданию партии и правительства. Пелевин шутит согласно велению массовой культуры.

Впрочем, если кто-то думает, что у меня какие-то претензии к Пелевину — так вовсе нет. И хотя я в самом начале и сказал, что нет дурных вещей, а есть не вернее и не теми людьми употреблённые — что-то вроде селёдки с молоком и микроскопа-молотка, надобно повториться:

Во-первых, Пелевин занимает такую кадровую позицию в штатном описании современной русской литературы, что плюйся — не плюйся, а кассу он сделает, и я его всё равно для порядка прочитаю — с сотнями тысяч прочих читателей.

Во-вторых, Пелевин это уже нечто вроде атмосферного явления — можно предпочитать солнечную погоду, да отчего вешаться в дождь? Ничто не мешает в дождь сидеть на террасе за глинтвейном. Везде своя польза, своё удовольствие.

Извините, если кого обидел.

05 октября 2008