Властелин Атласа

16.

Гарри скоро понял, что, когда Амастан говорил им, что они не смогут сбежать, это не было пустым хвастовством. Айт-Карим был одним из самых мрачных и уединенных мест, которые он когда-либо видел.

Сама крепость обладала своего рода увядшей, вечно безмолвной красотой. Десятилетия, а может, и столетия жестокого холода и испепеляющей жары терзали стены; засовы и петли на многочисленных треснувших и перекошенных дверях проржавели и издавали душераздирающий визг всякий раз, когда их открывали или закрывали. Это был лабиринт пустых дворов и темных узких комнат, большинство из которых пустовало. Узкие лестницы вели к резным кедровым галереям, которые вели в никуда. Плитка, которой были выложены полы и стены, должно быть, когда-то сверкала глазурью, но теперь была в пятнах и трещинах. Властелин Атласа не солгал. При всей своей власти он, очевидно, был на мели.

Шаг за стены — и ты попадал в самую враждебную среду, какую только можно себе представить. Несколько недель после ухода султана она являла собой видение из ада: стервятники и шакалы пировали на костях бесчисленных овец, зарезанных, чтобы накормить султана и его армию. Ни травинки, ни деревца, ни куста, ни даже мулиной тропы сквозь бесплодную белизну горного склона. Лишь несколько скальных выступов пробивались сквозь снег, да кое-где виднелись развалины стен и разбросанные пастушьи хижины, казавшиеся заброшенными.

Это было самое унылое орлиное гнездо, какое только мог вообразить Гарри. До весны здесь не пройдет ни один караван, сказал им Здан. А до тех пор они отрезаны от остального мира. Даже Марракеш, до которого летом было не более трех дней пути, казался таким же далеким, как луна.

Когда они спросили Здана, могут ли они осмотреть город, тот пожал плечами, кивнул и послал телохранителя проводить их из касбы в лабиринт узких улочек, ведущих в медину внизу.

Как только они вышли, со всех сторон сбежались люди. Некоторые застенчиво улыбались или делали жест, чтобы отогнать дурной глаз. Другие смотрели на них с нескрываемой враждебностью, словно на диких зверей, вырвавшихся на свободу.

Гарри уже выучил несколько слов на их языке, который они называли «тамазигхт». Он не был таким гортанным, как арабский, который Гарри выучил в Египте. «Аман» означало то же, что и «эль-ма» по-арабски — вода. «Асардун» — мул, а «асиф» — река. Многие берберы свободно говорили на обоих языках.

Он услышал, как двое мальчишек обсуждали их, когда они проходили мимо.

— Кто это? — спросил один.

— Обезьяны, — ответил другой.

Гарри улыбнулся про себя и не обиделся. Он даже не стал их поправлять, ибо знал, что в Магрибе обезьяны почитались выше, чем арруми — христиане.

Дети следовали за ними повсюду, не решаясь подойти слишком близко, но и не отходя далеко. Всякий раз, когда они останавливались, чтобы сориентироваться, они слышали хихиканье и видели маленькие головки, выглядывавшие из-за угла или появлявшиеся из-за стены.

Некоторое время Гарри развлекался тем, что строил им рожи и рычал, как медведь, наблюдая, как они с визгом испуганного смеха разбегаются.

Главной задачей их телохранителя, казалось, было гоняться за мальчишками и лупить тех, кого удавалось поймать, понося по традиции их бабушек и прабабушек. Гарри подумал, что больше пользы от него было бы, если бы он просто следил, чтобы они не заблудились.

— Иногда я думаю, не привлекали бы мы меньше внимания, если бы носили бурнус и джеллабу, — сказал Джордж.

— Возможно, Джордж, но мы бы также потеряли часть нашей ауры. Пробковый шлем, эти ботинки на резинках, подтяжки, двухкаратные цепочки от часов — они как аль-иирхаб. Не сомневаюсь, что на самом деле они совершенно бесполезны, но для мавров они выделяют нас, делают нас какими-то особенными, даже опасными. Мы — ходячий пулемет Максима.

— Интересная теория.

Здесь все было иначе, чем в Танжере или Марракеше; в городах единственными женщинами, которых они видели, были рабыни, служанки, несколько крестьянок из деревень, все под покрывалами и закутанные в черное и коричневое.

Здесь женщины не закрывали лица, как арабки Магриба. Они свободно общались с мужчинами, смеялись и разговаривали вполне дружелюбно. В основном они были очень хорошенькими, даже кокетливыми, и казались еще более экзотическими благодаря татуировкам хной на лице и руках и темной сурьме, которой они подводили глаза.

Чаще всего у них было пять полос от макушки до бровей, с треугольником на каждой щеке. Черное пятнышко сурьмы наносилось на кончик носа, на уголки рта и на подбородок. Некоторые даже татуировали шеи.

Они носили платья из синего хлопкового индиго, с красным шерстяным шнуром, несколько раз обмотанным вокруг талии, концы которого свисали длинными кистями. Часто они были босы, даже в самые холодные дни.

— Пожалуйста, не надо, — сказал Джордж, увидев, что Гарри на них уставился.

— Что?

— У нас и так достаточно проблем. Не начинай строить глазки местным женщинам, или мы закончим, как те два испанских артиллериста, с головами на кольях.

— От взгляда вреда не будет.

— Всякий вред начинается со взгляда, Гарри.

Они прошли под рушащейся аркой, где мужчины подковывали лошадей и мулов, и вскоре их поглотил лабиринт улиц и туннелей, прорытых под верхними этажами домов, тянувшихся до самого сурового края горы. Дома нависали над улицей, древние балки и контрфорсы поддерживали друг друга, не давая опрокинуться и заслоняя тот тусклый свет, что пробивался со свинцового неба. Окон в домах было мало, лишь узкие, как бойницы, щели, заткнутые тряпками. Повсюду были кошки, тощие, с торчащими ребрами, сновавшие туда-сюда в черных дверных проемах.

Улицы были полны крошечных, похожих на коробки, лавок. Лавочники сидели, скрестив ноги, перебирая в пальцах четки. Все это напоминало ему блошиные рынки у набережной летом; казалось, они были завалены всяким хламом: старыми медными и латунными чайниками, цепями и винтами. Было так мрачно, что большинство из них освещались масляными лампами даже в середине дня. Он ни разу не видел, чтобы кто-то остановился и что-то купил, а лавочникам, казалось, было на это совершенно наплевать.

Мрачные, черные и зловонные лестницы и переулки вели бог знает куда, виляя под нависающими карнизами домов, мимо богато расписанных и резных дверей мечети, а затем в туннель и под другие дома. И все же, даже без телохранителя, Гарри не верил, что они могли бы по-настоящему заблудиться. Грозная темная башня касбы всегда маячила над ними, где бы они ни находились внутри стен.

— Такое чувство, будто мы сошли с края земли, — сказал Гарри.

— Бывают времена, — сказал Джордж, — когда именно это нам всем и нужно.

Был закат, и Гарри стоял на террасе на крыше, наблюдая, как краски над долиной угасают: от розового к серому, а затем к темному. Ветер стонал в каменных зубцах стен, слышался пронзительный крик пустельги, парящей над долиной. Он видел стадо диких коз, ловко скачущих между льдом и скалами высоко на склоне горы.

Внезапно он заметил фигуру, стоявшую на парапете касбы. Амастан. Он смотрел на горы в сгущающихся фиолетовых сумерках.

Он обернулся и посмотрел вокруг, и на мгновение Гарри показалось, что он смотрит прямо на него. Но это, конечно, было лишь его воображение; он не мог видеть его оттуда.

Но тут он внезапно поднял руку в приветствии. Гарри ответил на жест.

Это длилось всего мгновение, а затем Властелин Атласа повернулся и исчез внутри.