Властелин Атласа

39.

Темнота сгустилась в середине дня — с гор надвигалась гроза. Серые тучи скатывались по склонам долины над Айт-Каримом. Над дальними вершинами сверкала молния.

Вафа сидела на золотых подушках у низкого столика под навесом галереи. В центре двора, открытого небу, крупные капли дождя шлепали в фонтан, барабаня по листьям финиковой пальмы.

Ее голова была непокрыта, за исключением тонкого зеленого платка. На поясе поблескивали безделушки, и в грозовом свете она снова казалась девочкой. Но, конечно, ею не была. Вокруг глаз и рта залегли морщинки; она уже должна была быть замужем, иметь свой собственный дом.

Амастан расхаживал по коврам. Он снял свой шейш — то, что он делал только здесь, в гареме.

— Что такое, брат? Я могу чем-нибудь тебе помочь?

— Ничего.

— Это из-за Бу Хамры?

Тяжелый вздох.

— Отчасти. Я думал, к этому времени его голова уже будет на стенах.

— Он не может бегать вечно.

— Он бегает уже очень давно. И, насколько я могу судить, не выказывает признаков усталости.

— Ты его найдешь.

— Но когда? Он сын султана. Пока он жив, он опасен.

— Последние две битвы ты его одолел. Это лишь возвысило твою репутацию и ослабило его. Благодаря твоему англичанину он потерял последних своих союзников в Атласе.

— Когда нынешний султан умрет, все изменится. Если Бу Хамра найдет способ утвердить свои права, мне конец. Нам всем конец.

— Ты давно это знаешь. Тебя гложет что-то другое. Это англичанин?

— Я дал ему слово и нарушил его. Я должен держать его здесь, их обоих, пока Бу Хамра не будет мертв.

— Не думаю, что он — причина твоих бессонных ночей. Думаю, дело, возможно, в письмах.

Амастан замер, потом медленно обернулся, теперь уже с опаской глядя на нее.

— Откуда ты знаешь о письмах?

— Я знаю о письмах уже очень давно.

— Почему ты не говорила раньше? — Он подошел и сел рядом с ней. — Ты не должна никому говорить. Никому.

— Конечно. Можешь мне этого не говорить. Но что ты собираешься делать?

— Ничего нельзя сделать. Все так, как есть.

— Это причиняет тебе такие страдания.

— И так будет всегда. Оставь это, Вафа. Оставь.

— Я бы с радостью. Но я беспокоюсь за тебя.

— Почему ты беспокоишься сейчас, а не раньше? Ничего не изменилось.

— Я беспокоюсь, — сказала Вафа, — из-за англичанина. Вот что изменилось. Будь с ним осторожен.

— О чем ты говоришь?

— Ты — моя кровь. Я знаю тебя лучше, чем себя. Думаю, вы прекрасно понимаете, что я имею в виду, мой господин. Вы в опасности. И мы оба это знаем.

Ставни были открыты, их комнаты выходили на горы, и ветер крепчал, трепля шерстяные завесы над дверью. Гарри подошел к окну, собираясь закрыть ставни, но остановился, наблюдая, как тучи сползают с горы, слушая далекий рокот грома. Звук асра, призыва к послеполуденной молитве, эхом разносился над крышами и по долине. Шесть раз в день объявлялось время молитвы; муэдзин был единственными часами, которые были нужны этим людям.

— Знаешь, я буду по этому скучать, — сказал он, — если мы когда-нибудь вернемся домой.

— Я думал, ты это место ненавидишь.

— Поначалу так и было. Но теперь я понимаю, как это место можно полюбить. В Ламбете я слышал только, как сосед орет на жену, а если стоял вот так у окна, то в нос била лишь вонь мочи, смрад из канав и от реки. — Он полной грудью вдохнул воздух. — А здесь временами бывает что-то волшебное.

— Оно жестокое.

— Да, и это тоже.

— Думаешь, он сдержит слово? Амастан? Когда все это закончится.

— Какое именно? Он нам их много надавал.

— Я о том, отдаст ли нам этот хладнокровный ублюдок наши деньги?

— Судя по твоему тону, ты от него не в восторге?

— Этот человек — тиран. Сначала говорит, что убьет нас, если мы не поможем. Потом предлагает десятую часть от султанского вознаграждения, а теперь передумал и обещает заплатить столько же. Он хуже торговца коврами на базаре.

— Он просто практичен.

— Не понимаю, почему ты так невозмутим.

— Не знаю, как тебе это объяснить, Джордж.

— Что объяснить?

— То, что есть вещи поважнее денег.

— Я-то знаю, не думал, что и ты тоже. Могу я спросить, когда на тебя снизошло это откровение?

— Когда висел на одних ногтях, на скале в Айт-Исфул, на высоте в сотню футов. Я вдруг понял, что все-таки не хочу умирать. Что я на самом деле хотел бы однажды чего-то в жизни достичь. Бесценное открытие, учитывая обстоятельства.

— Боже правый, Гарри, да я же пытаюсь донести это до тебя с тех самых пор, как мы сюда приехали.

Гарри почувствовал на лице первые крупные капли дождя. В воздухе появился зеленоватый оттенок, грозовой свет просачивался сквозь сгущавшиеся тучи. Он затворил ставни. И в этот миг увидел, как в башне над гаремом мелькнула тень, а внизу, во дворе, прячась в тени, прошел Здан.

— Знаешь, я тут думал об этой девушке, которая умерла, как ее звали? Нур?

— Она не умерла, Гарри. В Англии это назвали бы убийством.

— Ты поступил как любой порядочный солдат — не позволил ей страдать без нужды. Но я не об этом.

— А о чем?

— Здан говорил нам, что Амастан не склонен проводить много времени в своем гареме. Верно?

— Так он сказал.

— Потому что, знаешь ли, если он не любит женщин, поневоле задумаешься, как это Нур умудрилась забеременеть.

— Он исполнял свой долг перед родом.

— Или, может, ребенок был от того, кто пробирался в гарем под покровом ночи. Точно как нам рассказал Му.

— Ты о Здане? Возможно. Но это не наша проблема. Нам просто нужно помочь Амастану поймать этого безумца Бу Хамру, и тогда, молю Бога, этот кошмар закончится. Клянусь, я не вынесу еще одного лета в этом проклятом месте.

— Бу Хамра был у меня на мушке, Джордж. Он был от меня так же далеко, как ты сейчас, и я смотрел на него через ствол винтовки. Я не мог промахнуться. Если бы не один заклинивший патрон, мы бы уже получили свои деньги и были бы на пути домой.

— Не вини себя. Это была неудача.

— Или судьба.

— Что ты имеешь в виду под судьбой?

— Может быть, нам суждено быть здесь.

Удар грома прозвучал так, будто на касбу упал снаряд. Ставни задрожали в рамах, и вся башня, казалось, содрогнулась от яростного порыва ветра.

— Он тебя услышал, — сказал Джордж.

— Смейся сколько хочешь, это не имеет никакого отношения к Богу или религии. У меня просто чувство, что, возможно, в конце всего этого меня ждет что-то лучшее. Большее, чем просто деньги. Я вот думаю, а вдруг у жизни есть на меня свои планы.

— Надеюсь. Хотя, если позволишь, я думаю, что если жизнь и делает на тебя ставку, то это весьма рискованная игра.