Властелин Атласа

43.

Покои каида были единственными комнатами во всей крепости — да и единственными, что он видел с тех пор, как покинул Марракеш, — где были стеклянные окна. Раньше он видел это орлиное гнездо только зимой, когда свет был самым тусклым, но теперь, с приходом лета, солнце проникало сквозь высокие окна верхнего яруса калейдоскопом красных, желтых и зеленых лучей, что делало место почти волшебным.

Внутри было слишком жарко; Амастан устроился на улице, на низком диване, в тени позднего вечера. Несмотря на жару, он по-прежнему носил свой черный шейш.

После того как стражник, сопроводивший Гарри из его покоев, ушел, Амастан указал ему расположиться рядом. На серебряном подносе лежали апельсины и блины, подслащенные медом.

— Мне нравится сидеть здесь по вечерам, — сказал он. — Я люблю этот свет. В это время дня он мягче. Дневная пыль оседает в долине, висит там, как туман, и становится фиолетовой.

«Он привел меня сюда, чтобы полюбоваться видом, — подумал Гарри. — Неожиданно». Это было красиво: ласточки порхали в апельсиновых рощах, и только резкий крик сойки нарушал тишину. Англия была в миллионе миль отсюда.

Когда солнце опустилось за горизонт, на плоских крышах домов под касбой начали появляться фигуры: суданские рабы в полосатых тюрбанах выбивали длинными палками ковры и циновки, затем целые семьи — дети смеялись и кричали, их родители, бабушки и дедушки поднимались наверх, спасаясь от жары, потягивая чай, сидя на подушках.

— Зачем вы это сделали? — спросил Амастан. — Зачем рисковали жизнью, чтобы спасти мальчика?

— Я всего лишь вскарабкался на стену. Ничего особенного. Да и выбора не было. А то бы от мальчишки осталось мокрое место на мраморе, не подхвати его кто-нибудь.

— Выбора не было? Но выбор есть всегда. Вы могли дать ему упасть. Вместо этого вы рисковали смертью или страшным увечьем ради сына человека, который, по вашему же мнению, выставил вас дураком.

— Разве я это сделал?

— Нет, но я могу представить, что вы видите это именно так. Я — причина многих ваших нынешних горестей и разочарований. Не так ли?

Гарри гадал, к чему это приведет. Он думал, Амастан хочет его поблагодарить, предложить какую-то награду за содеянное. В конце концов, насколько он знал, Удад был его единственным наследником мужского пола. Это должно было чего-то стоить.

— А теперь вы думаете, что за ваши старания последует некое вознаграждение, — сказал Амастан, читая его мысли.

— Я рассматривал такую возможность.

— Тогда, боюсь, мне придется вас разочаровать. Все, что я могу вам предложить, — это скромные сладости и этот вид.

— Что ж, вид неплохой, — сказал Гарри.

— Да. Я надеялся, он вам понравится.

— Знаете, не мне, конечно, судить, но вы — сплошное противоречие.

— Ах! Так вот я каков?

— Джордж считает вас тираном. Я сказал ему, что вы просто практичны.

— Довольно мягкое суждение, учитывая обстоятельства. Я ожидал, что вы будете таким же желчным, как ваш друг. Я причинил вам немало лишений.

— Я привык к лишениям. Я много лет был солдатом.

— Ваш друг тоже.

— Он был врачом, а не солдатом. У него другая закалка.

— Вы меня заинтриговали. Позволите утолить любопытство?

— Если хотите.

— Я наблюдаю за вами с тех пор, как вы сюда прибыли. Вы, несомненно, человек большой отваги и находчивости. Ваш друг сказал мне, что ваша армия наградила вас медалью за храбрость. Но потом вы покинули армию, и они забрали свою медаль. Как это произошло?

— Думаю, вы знаете ответ. Не я покинул армию. Армия покинула меня. Вам это действительно интересно?

— Вам больно об этом говорить?

Он пожал плечами.

— Я влюбился в женщину.

— Разве там, где вы живете, это преступление?

— Смотря что это за женщина, не так ли? Уверен, в Марокко то же самое.

— И кто же была эта женщина?

— Дочь генерала. Самого высокопоставленного британского офицера в Египте.

— А вы были всего лишь скромным капитаном. Он не одобрил.

— Нет, не одобрил.

— Должно быть, вы обладаете большим обаянием в глазах женщин.

— Не везет в картах, везет в любви. У нас есть такая поговорка.

— Но на этот раз не повезло?

— Я встречался с ней несколько месяцев, за его спиной. Это было нелегко. В конце концов мне надоело прятаться, и я пошел к нему, сказал, что мы с Люси любим друг друга и хотим пожениться.

— Что он сказал?

— Как выяснилось, ему было что сказать. Он заявил, что не считает меня достойным ее. Угрожал перевести меня в другое место. Сказал, что мне, возможно, понравится климат в Индии, где-нибудь, где свирепствуют эпидемии лихорадки.

— А женщина?

— Когда я рассказал Люси о мнении ее отца, она сказала, что мы должны бежать.

— Бежать?

— Уехать вместе. Без его благословения.

— Так вы и сделали?

— Я купил два билета на пароход до Афин под вымышленными именами.

— Я думал, в Англии за такое расстреливают.

— Да. Но все хорошо, что хорошо кончается. Она не пришла. Так что у них не было шанса меня расстрелять.

— Какая жалость. Ее отец, должно быть, с нетерпением ждал расстрельной команды. Они все равно нашли способ от вас избавиться?

— Конечно. Ее отец, как я уже сказал, был генералом. Несколько месяцев спустя меня привлекли к военному трибуналу по обвинению в растрате средств сослуживца. Кража.

— И вы это сделали? Украли у сослуживца?

— А вы как думаете?

— Нет, думаю, вы бы украли у человека дочь, но не его деньги. А что ваш отец?

— А что он?

— Он хороший отец?

— Уверен, мой брат сказал бы, что да.

— А вы нет?

— Мы с отцом не разговаривали одиннадцать лет.

— Ах, отцы. Их ожидания могут быть тяжким бременем. Значит, ваш брат — его любимец?

— Конечно. Он может сложить столбец цифр в гроссбухе до полупенни, и ни одной ошибки. А мне и дальность для шестифунтовой пушки с трудом удается отмерить.

— Понимаю. Итак, все для первенца, да? Должно быть, вас мучает, что он обращался с вами, как с дочерью.

— Что?

— С той, кому велят делать, что сказано, не мешаться под ногами и выйти замуж по расчету, если представится случай. Преклонить колени перед избранным сыном. С дочерью.

— Я никогда не думал об этом в таком ключе.

— Разумеется.

— Я ни для кого не дочь. У меня есть медаль, чтобы это доказать.

— Разве женщина не может быть храброй?

— Я не это имел в виду.

— Женщины не равны мужчинам?

— Нет, — сказал Гарри.

— Нет, вы правы. Женщины не равны. Они вообще не распоряжаются своей жизнью. Вы сами видели, каково быть женщиной в Марокко. А каково быть женщиной в Англии?

— Я не уверен, что именно вы спрашиваете.

— Мне любопытны обычаи других стран. Каково мужчинам, женщинам в других местах.

— Думаю, вы знаете, что мы обращаемся с нашими женщинами несколько иначе.

— Ах, но так ли это? — сказал Амастан. — Неужели ваши жены так уж отличаются от жен, скажем, в Фесе?

— Нашим юным леди не нужно закрывать лица. Они вольны выходить, куда им заблагорассудится.

— Ах, избыток свободы. Видите ли, капитан, я иногда задаюсь вопросом, не мечтает ли женщина, живущая в вашем Лондоне, несмотря на свои прекрасные платья и хороший дом, поменяться местами с берберской женой. По вашему лицу я вижу, вы мне не верите.

— Я не хотел проявить неуважение.

— Конечно, нет. Но позвольте мне привести пример. Моя бабушка была главой нашего племени, каидом по собственному праву. Может ли одна из ваших элегантных жен стать генералом или премьер-министром? Вижу по вашему лицу, вы удивлены.

— Я думал, у вас, мусульман…

— Не все мусульмане одинаковы, и бербер — не араб. Мы славим одного и того же Бога, мы молимся Мекке пять раз в день, как предписал Пророк. Но мы все по-разному толкуем его слово, и у нас свои обычаи.

— Но у вас есть гарем, — сказал Гарри.

— Чтобы демонстрировать свое богатство миру и снискать расположение султана и имамов. Каида не будут уважать в Фесе или Танжере, если у него нет касбы и женщин. Но такие богатства пришли ко мне лишь недавно, в результате войн и союзов. Мой отец не мог позволить себе больше одной жены.

— Если женщина может быть каидом, как ваша бабушка, может ли она стать и султаном?

— Нет, это невозможно, — сказал Амастан, — не в Магрибе. Султан и его визири — все они арабы, и этого бы не допустили. Женщина может править берберами, но никогда не будет править арабами. Ни одной женщине в султанате нельзя доверить власть. Даже неполноценный мужчина, вроде евнуха, может подняться выше женщины. Как, например, нынешний главный визирь султана. Вы знали, что он евнух?

Гарри подумал о Хадже Хаммаде, о его скрипучем голосе, о складках жира, колыхавшихся при ходьбе. Конечно. Ему следовало догадаться.

— Женщины могут быть частью гарема, — сказал Амастан, — но никогда не могут иметь свой собственный. Это прерогатива господина. — Он встал и подошел к краю террасы, оперся на парапет. — Подойдите. Посмотрите.

Гарри подошел и встал рядом. Взошла полная луна, призрачно белея на бледно-голубом небе. По пыльной дороге от террасных садов на древнем осле ехал старик, по бокам покачивались две плетеные корзины с финиками. Должно быть, Иисус и его ученики видели подобное бесчисленное множество раз.

— Видите того старика? — сказал Амастан. — Это мог бы быть дед моего деда. Он был бедняком, всего несколько полей и глинобитный дом. Но у него была мечта для своего сына — чтобы однажды тот стал великим вождем. И у того сына тоже была мечта, и его дочь стала каидом.

— А что же ваш отец?

— Он мечтал, что однажды я стану пашой Марракеша.

— Вы исполняете его мечту.

— Да. Разве не все мы так делаем, если можем?

— Полагаю, так, — сказал Гарри.

— Что сделала та женщина? — спросил Амастан.

Внезапная перемена темы застала Гарри врасплох.

— Женщина?

— Та, в которую вы влюбились в Египте. Дочь генерала.

— Люси.

Люси. Гарри вдруг вспомнил теплую ночь в Александрии, аромат корицы, ванили и гвоздики, доносившийся со складов у набережной, протяжный, жалобный плач слепых нищих у ворот медины, молодых арабов в ярких кафтанах, с розами и жасмином за ушами, торговцев, наперебой предлагавших лимонад, сладости и золотистые оладьи, цветочниц, преследовавших их с тугими букетиками флердоранжа и маленьких розовых роз.

«Купите, сэр, купите для прекрасной леди».

«Мы тайком уплывем на корабле в Афины», — сказал он ей.

«Но они расстреляют тебя, если найдут», — прошептала она.

Он сказал ей, что ему все равно. Увлеченная штормовой волной его безрассудства, она согласилась, пообещала, что бросит вызов отцу, присоединится к нему на набережной на следующую ночь, начнет новую жизнь. Они оторвутся от всего, что сделало их теми, кем они были: британским армейским офицером и уважаемой, пользующейся спросом молодой женщиной.

Он помнил небо; клочья облаков бросали ореол на луну, висевшую над пальмами у доков. Он чувствовал притяжение океанского прилива, влекшего его в глубину, и был взволнован этим. Он чувствовал ее руку на своем лацкане, кончики ее пальцев на своей щеке, ее тело, прижавшееся к нему. Она подставила ему свою шею, белую и мягкую, и он ощутил губами теплый стук ее пульса. Все казалось возможным.

Той ночью в офицерском клубе он выиграл сорок гиней в одной партии в «двадцать одно». Валет червей и пиковый туз, он помнил.

Тогда ему казалось, что сами боги ему благоволят.

— Когда о наших планах стало известно, — сказал он Амастану, — она поступила так, как велел ей отец. Отказалась меня видеть.

— Что ж, отцы могут быть очень убедительны. Мы готовы на все, чтобы им угодить. Или чтобы им наперекор пойти. — Уголки глаз Амастана сморщились. — Но вы, должно быть, жаждете вернуться в Лондон, к своим карточным играм и джину. Вам будет приятно узнать, что мы нашли Бу Хамру. Похоже, он нашел убежище у племени Айт-Атта.

— Кто это?

— Это племя, живущее на юге, на краю великой пустыни. Они всегда доставляли хлопоты. Они воинственны и честолюбивы.

— В отличие от вас.

Намек на улыбку.

— Айт-Атта утверждают, что ведут свой род от курайшитов, племени, давшего нам Пророка. По крайней мере, они так говорят.

— Кажется, в Африке все так или иначе ведут свой род от Пророка.

— Никто не вел записей, так почему бы и нет?

— Я обнаружил, что в любой битве всегда выгодно иметь Бога на своей стороне.

— Конечно. Иначе кто бы вообще шел на войну?

— Значит, эти Айт-Атта — арабы?

— Они переняли берберские обычаи и говорят на благородном языке. Но все знают, что они — отродье семьи конокрадов времен Книги, и любой из них продаст родную бабку ради наживы. К тому же они низкорослы и смуглы, и им недостает красоты истинного бербера.

Теперь настала очередь Гарри улыбнуться.

— До сих пор, — сказал Амастан, — я предпочитал терпеть их присутствие у своих границ. Большая часть земель, на которые они претендуют, — это пустыня, которая никому особо не нужна. Пусть будут Властелинами Ящериц. Но теперь, когда они объединились с Бу Хамрой, они стали опасны.

— Значит, мы направляемся туда?

— Когда придет время, да. Но еще не сейчас.

— Как скоро?

— Когда я буду готов, — загадочно ответил тот и подал знак стражнику, стоявшему у двери. Откуда он взялся? — Мой человек проводит вас в ваши покои. Еще раз благодарю за спасение моего сына. Доброй ночи, капитан.