Властелин Атласа

33.

Гарри вспомнил, как ему вручали медаль: он в парадной синей форме, с поклоном подходит к королеве. Самой Виктории. Все, что он помнил, — это дородная седая женщина в черном. А потом было шампанское и люстры, речи и аплодисменты, столько шума они из-за него подняли. Когда его спрашивали, почему он это сделал, он говорил, что хотел спасти своих храбрых товарищей, или ради Англии, или что это был пыл битвы.

«Вам не было страшно?»

Иногда он говорил «да, конечно», иногда — «нет, я думал только о своем товарище». Он перепробовал столько оправданий, словно примеряя цилиндры у шляпника, смотрел, какое ему больше идет.

Но правды он не сказал никому. Джордж был прав, черт бы его побрал. Ему не было страшно, потому что ему было просто наплевать, жить ему или умереть. На этот раз все было иначе; внезапный приступ страха застал его врасплох.

В тот день у Тель-эль-Кебира ему казалось, будто он наблюдает за кем-то другим, стоявшим там, когда на него неслись те египтяне с дикими глазами. Он чувствовал ледяное спокойствие, в одной руке пистолет, в другой — сабля. Руки не дрожали, как сейчас. Он не мог позволить, чтобы это увидел Амастан, или Джордж, или люди, которых он поведет на эту скалу.

Он изучал касбу и скалу под ней в свой полевой бинокль. Было полнолуние, и город был ярко освещен серебром; им придется подождать, пока луна скроется за горой, прежде чем начинать восхождение.

То, что он сказал в шатре каида, не было пустым хвастовством; в юности он действительно совершал и более сложные восхождения. Скала не была отвесной, как предположил Амастан. Если они смогут на нее взобраться, то выйдут к основанию стены недалеко от самой касбы. Стена не представляла серьезной проблемы; в бинокль он видел, что поверхность уже не была гладкой, она выветрилась за десятилетия, а может, и за столетие или больше, и там было множество зацепов, где выпали кирпичи или сгнили опорные балки.

Единственное, о чем он не сказал Амастану, это то, что все его предыдущие восхождения были совершены с деревянными клиньями и страховочными веревками. На этот раз, если он совершит хотя бы одну ошибку, это будет означать верную смерть для него и для любого безумца, который последует за ним.

— Какого черта ты творишь?

Он обернулся. Это был Джордж.

— Ты предпочел бы бродить по горам, гоняясь за этими мятежниками, пока мы не поседеем?

— Это не наша битва, — сказал Джордж. — Ты здесь, чтобы руководить артиллерией.

— Артиллерией. Пушкой размером с тачку.

— Дело не в этом, Гарри. Мы здесь в качестве советников, вот и все.

— Да ладно, Джордж. Что худшее может случиться?

— Ты можешь умереть.

— Кроме этого.

— Это не шутка. Я не буду стоять и смотреть, как ты убьешься в очередной своей дурацкой выходке.

— Не будешь? И что же ты сделаешь?

Джордж впился в него взглядом, его руки сжимались и разжимались в кулаки.

— Как ты вообще мог подумать, что это хорошая идея?

— Не знаю. Философскую часть я оставляю тебе.

— Посылай туда берберов, если хочешь. Но это не наша битва.

— Это наша битва, если мы хотим получить наши деньги. В любом случае, я просто хочу с этим покончить. Я стукну картой, переверну ее, и это будет либо бубновый король, либо пиковый туз. Мы либо вернемся домой с выигрышем, выпивка за мой счет, либо ты похоронишь меня здесь, под этими скалами. Если я упаду у самой вершины, я сам вырою себе достаточно глубокую яму, тебе останется только закидать ее землей.

— А что будет, если ты умрешь, а мы так и не возьмем город?

— Тогда тебе придется очень быстро осваивать тонкости стрельбы из двух древних пушек.

Джордж, казалось, сдулся.

— Когда я приехал к тебе в Лондон, я совсем не этого хотел.

— Чего ты так расстроился? Ты спас меня от моих кредиторов в темном переулке и из плохой ситуации. И должен тебе сказать, за эти последние несколько месяцев, несмотря на все лишения, я чувствовал себя лучше, чем за многие годы.

— Ты действительно сможешь это сделать?

— Думаю, да. Если бы у меня были веревки и клинья, я бы справился с закрытыми глазами. Но я давно не занимался настоящим скалолазанием.

— Как давно?

— Кажется, мне было пятнадцать лет. Но теперь уже поздно передумывать. Последний бросок костей, верно?

Гарри оглядел группу, которую собрал Здан: все — суровые берберы, выглядевшие так, будто их вскормили солью и льдом. Его взгляд остановился на рыжеволосом и рыжебородом.

— Что он здесь делает?

— Он вызвался добровольцем.

— Он из моего орудийного расчета. Я не могу его потерять.

— Он говорит, что вырос в горах. Некоторые из этих людей знают его, они за него ручаются. Говорят, он лучший скалолаз из всех.

Гарри уставился на негодяя, не в силах избавиться от неприятного чувства. Зачем ему так рисковать?

Он полагал, что у него нет выбора, кроме как взять его с собой.

У них были винтовки, ножи, несколько веревок, и почти ничего больше. Они двинулись в темноту, большинство из них босиком; Здан сказал, что они предпочитают так лазить. Они медленно поднимались по осыпающейся тропе к подножию скалы, стараясь не вызывать камнепадов, которые могли бы насторожить часовых на стене наверху.

Будет холодно. Он оставил свою шинель, придется лезть в одной рубашке и свободных штанах. Некоторые берберы думали, что смогут сделать это в своих джеллабах. Возможно, они привыкли. Он знал, что если он попробует, то к утру его будут соскребать со скал.

С ним были его меч и винтовка «Мартини-Генри» — он закинул их за спину для восхождения.

Он поднял глаза.

Тропа круто взмывала по склону горы к зазубренному гребню, а над ними во тьме маячила башня касбы, вырисовываясь темным силуэтом на фоне черной горы. Они двинулись по головокружительной козьей тропе, усыпанной сыпучим камнем, к подножию утеса, и Гарри остановился, чтобы перевести дух. Люди молча ждали, окружив его. Луна юркнула за облака.

— Ялла, — сказал он. — Пошли.