Властелин Атласа

59.

Раб отвел Гарри обратно в его прежние комнаты. Он поморщился от воспоминаний, долго стоял, глядя на то место, где спали Му и Джордж. Их циновки были свернуты в углу, рядом с сундуками с коврами и запасами зерна.

Теперь это были его комнаты.

В основном его оставляли в покое, рабы приносили ему подносы с фруктами и едой и кувшины с водой, когда бы он ни попросил. У дверей не было стражи. Он не был ни пленником, ни гостем. Он просто был здесь.

Однажды он покинул касбу, спустился к фондуку, чтобы посмотреть на пушку, лежавшую в своем ложе из соломы, окруженную подношениями из цветов и фруктов, и потревожил двух молившихся там женщин. Он увидел свой орудийный расчет, Банника и остальных, они подняли руки и приветственно закричали, когда увидели его, он этого не ожидал. Все, казалось, были рады его видеть, кроме Рыжебородого, который лишь угрюмо смотрел.

Когда-то он был диковинкой, дети ходили за ним и Джорджем по пятам, мужчины наблюдали из-под капюшонов, перешептываясь, когда они проходили мимо. Теперь они его игнорировали. Некоторые даже улыбались.

В переулках было прохладно, солнечный свет туда не проникал. Он бесцельно бродил и наткнулся на маленького мальчика, сидевшего на ступеньке у двери с потрескавшейся синей краской и железными накладками. Вокруг его ног свернулась кошка.

Мальчик посмотрел на него снизу вверх, широко раскрыв глаза, — на этого сумасшедшего чужака с его покрытым солнечными пятнами лицом, с кожей, шелушащейся, как у прокаженного. На мгновение он так испугался, что не мог пошевелиться, его нижняя губа скривилась.

— Мне больше не с кем поговорить, — сказал Гарри. — Мой друг мертв. У тебя есть друг?

Мальчик покачал головой.

— Каждому нужен друг.

Кошка встала и, мурлыча, обвилась вокруг ног Гарри. Мальчик попытался сделать вид, что Гарри здесь нет, и снова принялся чистить огрызок апельсина в своей грязной ручонке.

— Это должен был быть я, — сказал Гарри по-английски. — Я смотрел, как его рвут на куски на моих глазах. Я умолял Бу Хамру, я говорил ему: пусть это буду я, посадите меня в клетку. Но знаешь что? Была и другая часть меня, которая была рада. Я не хотел умирать, и не хотел умирать так. Кем это меня делает, а?

Мальчик встал и убежал внутрь.

После этого он спускался в медину только после наступления темноты; стражники его не беспокоили, было тихо и темно, лишь лунные тени и силуэты, да редкий стук палки ночного сторожа с его лампой из Меллаха. Вокруг не было ни души, он брел из одного узкого переулка в другой, не обращая внимания на то, что заблудился.

«Потому что я и есть заблудший, — думал он. — Я толком не знаю, как сюда попал, и не знаю, где буду через год или через месяц. Мне негде приткнуться. Джордж был моим мостом домой, к моей семье. А теперь, кто я?»

Он успел и возненавидеть, и полюбить эту землю, эту страну песка и льда, подземелий с мертвецами и черных рабов в цепях. Ты отшатываешься от соленых голов, гниющих на каких-нибудь воротах, но потом ныряешь под разрушающуюся арку, и перед тобой — пустынный караван на фоне закатных гор, идеальный диск яркой луны, парящий над ним в бледном вечернем небе. Он мог представить это место неизменным со времен библейских заветов, его головокружительную красоту, вплетенную в удушливую вонь от кожевенных мастерских, в плач слепых и безногих нищих у дверей каждой мечети.

Он не мог спать больше нескольких часов. Иногда среди ночи он просыпался, думая, что слышит, как по комнате ходит Джордж. В другие ночи ему казалось, что он слышит его голос. Однажды он почувствовал его запах, тот ужасный смрад гниющей плоти.

Отец однажды сказал ему, что он безбожник, и он полагал, что в каком-то смысле это было правдой. То, во что он стал верить вместо религии, была священная геометрия случая. Это же была ошибка игрока, не так ли? Как отец Амастан, роптавший на Бога за то, что тот дал ему шесть дочерей, и думавший, что когда седьмой родилась тоже девочка, это Бог его наказывает. Хороший игрок знал, что вероятность рождения сына после шести дочерей была такой же, как и вероятность рождения сына в первый раз.

Бог тут был ни при чем. Это был один шанс из двух, каждый раз. В конце концов, с хорошими людьми плохое случалось так же часто, как и с плохими. Это он должен был умереть, а не Джордж. Джордж мог дать миру гораздо больше. Но ведь и математика не справедлива, и поворот карты не справедлив.

В отличие от карточной игры, он мог, если хотел, поменять масть. Джокер в колоде мог с той же легкостью стать червовым валетом. Он не мог изменить удачу, но мог изменить то, как ею распорядиться.

Это знание лишь усилило его тревогу. Он не мог сидеть на месте: он постоянно ходил, бесцельно, патрулируя террасу на крыше, натянув капюшон джеллабы на лицо, чтобы укрыться от солнца. Кожа на лице зажила, хотя местами была ярко-розовой, а кое-где остались покрытые коркой язвы, которые заживали медленнее.

Он наблюдал за берберскими женщинами, идущими к колодцам и в поля, развешивающими одежду на ветвях олеандра и оливковых деревьев, — брызги индиго, черного и рубиново-красного.

Что ему было о ней думать? «Это все, что может быть».

Он хотел построить больницу. Он хотел убить Бу Хамру голыми руками. Он хотел Амастан для себя.

Он не знал, что делать, чтобы обрести покой.

Амастан поднесла письмо к свету, внимательно прочитала его, потом еще раз. Ее рука дрожала.

«Это последнее мое письмо.

Тебе нужно остановиться. Я больше не буду читать твои послания.

Ты знаешь меня всю мою жизнь, поэтому эти слова даются мне с трудом.

Но я больше не могу выносить твоего присутствия.

Тебе нужно уйти из моей жизни сейчас же.

Решение принято. Больше не может быть пустых мечтаний.

Мир — жестокое место, и в нем нет для них места.

Уходи сейчас же. Исчезни. Тебе больше нет здесь места, даже в мечтах».

Амастан перечитала написанное в третий раз и аккуратно поставила свою подпись.