Властелин Атласа

27.

Гарри проснулся от крика женщины.

— Какого черта это такое? — сказал Джордж. Он встал, зажег свечу, подошел к окну и распахнул одну из ставен. — Вон в той башне огни. Что это?

— Гарем, — сказал Му из темноты за их спинами.

— Как думаешь, что происходит?

— Джинн вернулся, — ответил мальчик.

— Больше похоже на то, что кого-то убивают. Когда живешь с бандитами, злые духи — последнее, о чем я беспокоюсь.

Крик прекратился, но через несколько минут возобновился. Казалось, ее пытали. Спать было невозможно. Гарри попытался заткнуть уши пальцами. Это не помогло.

Над небом забрезжил рассвет. Гарри выглянул и увидел тени, движущиеся во дворе под ними. Муэдзин начал призыв к молитве. «Молитва лучше сна, идите на молитву». Мелодичное пение прерывалось пронзительными воплями, доносившимися из гарема.

Он услышал голоса в коридоре, а затем — шлепанье туфель по каменным ступеням, ведущим в их комнаты.

Он повернулся к двери и замер в ожидании.

Мгновение спустя она отворилась, и в комнату вошел главный евнух. Это был здоровенный детина, все его мышцы давно заплыли жиром, кожа была гладкая, как базальт, и черная как уголь, а сам он был размером с ворота зернохранилища.

— Ты чародей? — спросил он, глядя на Гарри.

— Ну, я могу заставить деньги исчезнуть в мгновение ока, но, думаю, вам нужен вон тот человек.

Евнух устремил свой серьезный взгляд на Джорджа.

— Ты пойдешь со мной. И захвати свое колдовство.

Джордж быстро оделся и взял саквояж с медицинской аптечкой.

— Звучит не очень, — сказал Гарри. — Я должен пойти с тобой.

Главный евнух положил руку на грудь Гарри и оттолкнул его обратно в комнату.

— Только он, — сказал евнух.

Женщина снова закричала.

— Со мной все будет в порядке, — сказал Джордж. Голос его звучал гораздо увереннее, чем он выглядел.

Гарри почувствовал, как кто-то крепко сжал его руку. Он опустил глаза. Это был Му.

— Все будет хорошо, — сказал он ему, когда дверь снова захлопнулась.

Небо было стального серого цвета, когда первый свет прокрался по небосклону, тронутому перистыми облаками. Джордж следовал за евнухом через двор и в лабиринт проходов и двориков, мимо рабов в потрепанных джеллабах, которые вжимались в стены и опускали лица, едва завидев их.

Это был лабиринт сырых прачечных и задымленных кухонь. Он чувствовал на себе взгляды из темноты, но когда поворачивал голову, фигуры шмыгали прочь, обратно во мрак.

Они поднялись по узкой лестнице. Джордж надеялся мельком увидеть одну из экзотических красавиц, которых, по словам Му, он видел, но там были лишь несколько оборванных рабынь. Он предположил, что женщинам Амастана было приказано запереться в своих комнатах и не показываться.

Они поднимались по темной винтовой лестнице, затем по другой, и еще одной. Несмотря на свои размеры, евнух легко преодолевал ступени, по две за раз. У Джорджа закружилась голова, пока он пытался за ним поспеть.

Наконец они подошли к тяжелой деревянной двери с потрескавшейся синей краской. Евнух втолкнул его внутрь. Было темно, ставни закрыты, единственный свет исходил от двух маленьких масляных ламп. Сильно пахло сандаловым деревом — благовонием, которым пытались заглушить запах тлена и пота, запахи, слишком хорошо знакомые ему к этому времени.

— Англичанин, — раздался голос. — Мне снова нужна твоя помощь. — Это был Амастан.

Когда его глаза привыкли к полумраку, Джордж разглядел большую решетчатую ширму, за которой двигались тени. Раздался еще один вопль, такой близкий и громкий, что он вздрогнул и понял: несчастная душа, чьи крики они слышали всю ночь, находится по ту сторону ширмы.

— Кто она? — спросил Джордж.

— Эта женщина из моего дома, — донеслось из-за ширмы. — Она испытывает ужасную боль. Я надеялся, что ты знаешь, как облегчить ее страдания.

— Возможно, я и смогу, если вы позволите мне ее осмотреть.

— Боюсь, это будет невозможно. Ты это знаешь.

— Неужели нет… исключений?

— Она из гарема, одна из моих жен. Тебе запрещено ее видеть. Так предначертано.

— Тогда как я могу ей помочь?

Женщина снова закричала, так громко и так близко, что Джордж вздрогнул.

— Где у нее болит? — спросил Джордж.

— В животе.

— Где именно в животе?

— С левой стороны.

— Где с левой стороны? Выше, ниже?

— Низко.

— Она беременна?

Он услышал, как Амастан что-то сказал женщине по ту сторону ширмы, услышал ее рыдающий ответ, большая часть была невнятным бормотанием: да, да, возможно.

— Она говорит, крови не было уже две луны.

Женщину пронзил новый спазм, и она закричала.

— Она сейчас кровоточит? Из ее… — Он порылся в памяти, ища нужное арабское слово. — Аль-мухабиль?

— Да, крови много. Я вижу.

— Темно-красная или ярко-красная?

— Темная. Темно-красная.

— Что еще?

Он расслышал ее стон — она не могла удержать в себе пищу, ее постоянно тошнило.

— Она жалуется еще и на боль в плече, на сильную боль, — сказал Амастан. — Что с ней? Это джинн? Ты можешь дать ей эликсир, как дал моей сестре?

— Это не джинн, — ответил Джордж.

«Три варианта, — подумал он. — Либо болезнь, либо разрыв кишечника, либо патологическая беременность».

— Я должен ее осмотреть.

— Нет!

— Хотя бы руку. Чтобы я мог почувствовать ее пульс, ее кожу.

Пациентка снова закричала. «Можно подумать, я к этому не привык, — подумал Джордж, — столько операций я провел, столько боевых ран лечил. Но в таком положении я не оказывался никогда».

По ту сторону ширмы послышался приглушенный разговор.

Наконец Амастан сказал:

— Хорошо. Нур позволит тебе осмотреть ее руку. Можешь подойти к ширме.

Джордж оставил свой саквояж и, помедлив, сделал несколько шагов вперед, в темноту. Он чувствовал запах женщины: пот, страх, кровь и моча. Из-за ширмы показалась рука, и парчовый рукав ее платья соскользнул вниз.

Ее рука была крошечной, как у ребенка. На ней была шелковая перчатка, а пальцы украшали тяжелые серебряные кольца. Ее трясло.

— Могу я снять перчатку? — спросил Джордж.

— Быстрее.

Джордж стянул перчатку и кольца. Рука девушки была покрыта татуировкой хной, ногти тоже были накрашены, хотя в темноте он не мог разобрать цвет.

— Принеси мне лампу! — рявкнул он на главного евнуха.

Огромный сомалиец, не привыкший получать приказы ни от кого, кроме Амастана, замешкался. Амастан велел ему поторопиться, и тот повиновался.

Джордж нащупал пульс девушки — он был слабым и нитевидным. Несколько ногтей были сломаны; он представил, как она в агонии царапала стены. Держать ее руку было все равно что держать маленькую раненую птичку. Ее золотые браслеты звякнули, когда новый приступ боли пронзил ее; рука судорожно сжалась, в ней была удивительная сила — а может, это была сила боли, — и он услышал, как хрустнула костяшка его собственного пальца.

— Поднеси лампу ближе, — сказал он евнуху.

Он отколупнул краску с ее большого пальца, надавил на ногтевое ложе. Кровь возвращалась медленно.

Он надел на место перчатку и кольца. Рука скользнула обратно за ширму, словно жук, спасающийся от света.

— Могу я просунуть руку за ширму и коснуться ее лба?

— Это необходимо?

— Необходимо.

— Тогда быстро.

Он просунул руку за ширму; Амастан взял ее и направил ко лбу Нур. На ощупь лоб был словно покрыт холодным жиром. Плохой знак.

— Нур, — прошептал Джордж. — Боль. Когда она началась?

— Прошлой… ночью.

— До заката?

— После.

— Ваш стул. Он жидкий?

— Ты не можешь ее об этом спрашивать! — прорычал Амастан.

Но он услышал ее стон:

— Да.

— Уберите руку, — сказал главный евнух у него за плечом.

Джордж повиновался. Он встал. В комнату начал проникать дневной свет. Он искал вдохновения в темных стропилах. «Не кишечник, — подумал он, — не с кровотечением из влагалища».

Он подозревал худшее.

— Если ты сможешь ей помочь, — сказал Амастан, — я отдам тебе твои две тысячи фунтов серебром и велю своим людям сопроводить тебя до Танжера. Сможешь вернуться домой.

— А как же мой друг?

— Капитан нужен мне, чтобы присматривать за пушками. Он последует за тобой позже.

— Я не уеду без него.

— Это твой выбор. А что насчет Нур? Ты можешь ей помочь?

— Могу. Но только если вы позволите мне оперировать.

— О чем ты говоришь?

— Иногда, когда дитя растет, из семени, оно растет не в том месте, не внутри женщины. Если оно растет вне матки, оно разорвет орган, который называется… — Он не знал, как по-арабски будет «фаллопиева труба», да и полагал, что для Амастана — и для исхода дела — это не имело бы никакого значения, даже если бы он знал. — Ребенка нужно удалить, а разрыв зашить, иначе она будет истекать кровью, пока не умрет.

— Это не джинн?

— Нет. Это просто ошибка природы.

— Что значит «оперировать»?

— Я могу усыпить ее и сделать разрез на животе и…

— Нет. Это будет невозможно.

— Вы не понимаете.

— Я прекрасно понимаю. Это недопустимо. Нельзя прикасаться к чужой жене или видеть ее наготу. Ты должен найти другой способ. Как с моей сестрой.

— Другого способа нет.

Амастан прорычал приказ, по ту сторону ширмы послышалась возня; он представил, как чернокожие рабы поднимают Нур с дивана, уносят ее. Она вскрикнула, когда ее двинули.

Амастан подождал, пока они уйдут.

— Главный евнух проводит тебя в твои покои.

— Подождите! — сказал Джордж. Он вернулся к своему саквояжу и достал бутылочку — настойку лауданума, ту драгоценную малость, что у него осталась. Но для того, что он задумал, этого было достаточно.

— Возьмите. — Он передал бутылочку через ширму. — Она очень горькая, но одна ложка должна облегчить ее страдания.

— Благодарю.

— Почему вы не позволяете мне ей помочь? Я мог бы спасти ей жизнь.

— Мужчины умирают, отнимая жизнь, женщины — даруя ее, таков порядок вещей. Ты не можешь запятнать ее честь или мою. Мне жаль. Таков наш путь.

Он услышал шелест одежд Амастана, когда тот отошел от ширмы.

— Если хотите, — сказал Джордж, — есть другой путь.

— Чтобы спасти ее?

— Нет, не чтобы спасти ее. Если вы дадите ей три ложки, это поможет ей быстрее отправиться в рай без лишних страданий.

Амастан ничего не сказал. Джордж почувствовал на своем плече руку главного евнуха. Он повернулся и последовал за ним из комнаты.