Властелин Атласа

5.

Гарри и Джордж ждали бок о бок на своих лошадях в предрассветной прохладе. Солнце медленно выползало из-за горизонта, окрашивая минарет Кутубии в розовый цвет. Их лошади нетерпеливо переступали, отмахиваясь от мух.

Двор представлял собой огромное пространство голой земли, с одной стороны которого тянулась крытая колоннада мавританских арок. Армия была выстроена лицом к арочным воротам в противоположной стене: пехота справа и в центре, кавалерия слева, каждый солдат стоял спешившись у головы своей лошади. Ворота распахнулись, и полк Черной гвардии султана выбежал и выстроился в длинную линию по обе стороны от арки.

Все солдаты как один опустились на колени, крича:

— Да здравствует султан! Победы султану!

— Начинается, — пробормотал Джордж.

Первые лучи солнца ударили по стенам, сверкнули на парчовых и шелковых знаменах кавалерии, когда та выезжала через южные ворота, Баб-эр-Робб. «Дикое сборище, — подумал Гарри, — несмотря на их разукрашенных коней и красивые седла». Их лица были наполовину скрыты капюшонами. Они выстроились в каре.

— Не хотел бы я встретиться с ними в атаке, — сказал Гарри.

— Если все пойдет по плану, они будут атаковать в другую сторону.

— Это Африка, Джордж. Здесь может случиться все что угодно.

Еще один горн, еще одна изящная суета. Из ворот выбежал эскадрон солдат, ведший вереницу оседланных лошадей. Чиновники Его Высочества в белых одеждах и тюрбанах семенили за ними, окружая малиновый паланкин. Когда каре кавалерии разомкнулось, Гарри смог разглядеть внутри султана, возлежавшего на королевско-синем диване.

Конюхи вывели вереницу черных жеребцов и провели их перед Его Величеством. Султан указал на одного из них, и выбранного коня подвели к нему. Он был гладкий и лоснящийся, черный, с нарядной шапочкой из лимонно-желтых кистей.

— Представь, если бы мы устраивали такое для генерала каждый раз, когда отправлялись на войну, — сказал Джордж.

— По крайней-мере, нам не придется тащиться за этим чертовым паланкином всю дорогу.

Когда султан попытался сесть на коня, началась настоящая свалка. Рабы бросились ему на помощь, один из коней в панике встал на дыбы, пара визирей едва не вылетела из седел. Сущий кавардак, облако пыли, и наконец — некое подобие затишья.

— И что, так будет каждый раз, когда мы будем выступать?

— Думай о деньгах, — сказал Джордж.

Авангард выстроился, во главе выехал сановник со скипетром. За ним — знаменосцы с хоругвями из парчи и золотых нитей. Древки венчали золотые шары, сверкавшие в утреннем солнце. Два юных пастушонка, разинув рты, смотрели из-под пальмовой рощи, как они проезжают мимо, а их козы бросились врассыпную.

Следом ехал султан — одинокая белая фигура на великолепном коне. Чернокожие рабы бежали рядом, отгоняя длинными белыми шарфами пыль и мух от его священной особы. Другой воин ехал позади, высоко держа императорский зонт из малинового бархата с золотом, чтобы укрыть его от солнца.

Наконец они тронулись по пыльной дороге к Баб-эль-Хамар.

Конские копыта вздымали облака пыли, окутывавшие процессию романтической дымкой, в которой мерцали султанские знамена, белели длинные одежды всадников, алели роскошные бархатные седла. За авангардом следовала длинная вереница женщин на мулах, в белых одеждах и с закрытыми лицами. Каждый мужчина в войске отворачивался, когда они проезжали мимо.

Зрелище было захватывающим, таким, что он знал — его не забыть никогда, но оно уже начало его раздражать. Неужели они с такой скоростью собираются добираться до гор? Да любой из этих слепых и хромых нищих у ворот приполз бы туда быстрее.

А вот наконец и солдаты — те, кому, как полагал Гарри, и предстояло сражаться, пока султан будет есть инжир под своим зонтиком. Ополченцы были под стать своему названию: горцы с мушкетами, которые считались бы древними еще во времена Наполеона. Он видел копья, топоры и — о боги! — даже булавы. Главный визирь говорил, что в армии больше десяти тысяч человек, но, по прикидкам Гарри, их было по меньшей мере вдвое больше, если считать гарем султана, его тайных советников и всю эту толпу прихлебателей, что тащилась следом.

— Ты говорил, полгода, не больше, — сказал он Джорджу.

— Приблизительно.

— Да мы за полгода и из ворот не выйдем, если так пойдет.

Джордж пожал плечами.

— Здесь так принято.

Хадж Хаммад на своем муле пробирался к ним вдоль колонны.

— Кто все эти люди? — спросил его Гарри. — Я понимаю обозных, без них не обходится ни одна армия. Но эти толстяки в тарбушах? У некоторых из них семьи больше, чем мой старый батальон.

— Это купцы из столицы. Они повсюду следуют за султаном.

— А нищие?

— Они следуют за купцами. В святые дни купцы подают им милостыню. Разве в вашей стране так не делают?

Процессия, тянувшаяся из ворот, казалось, не кончится никогда. «Город опустеет к тому времени, как мы его покинем», — подумал Гарри. Наконец показалась артиллерия — вернее, то, что от нее осталось. Гарри мрачно уставился на две уцелевшие пушки. Их взгромоздили на спины мулов; следом в качестве эскорта ехал отряд конной пехоты.

А затем — самое поразительное зрелище из всех: аль-иирхаб, с рваной дырой в медном стволе, притороченный к спине верблюда. Толпы молодых женщин выбегали за ним из ворот, издавая пронзительные гортанные крики.

— Какого черта, — сказал Гарри.

— Наш господин Сидна, султан, отказался его бросать, — ответил Хадж Хаммад.

— Но он же бесполезен. Он понимает, что его нельзя починить?

— Это символ божественной власти султана. Его нельзя бросать.

Гарри повернулся к Джорджу.

— Ну, это должно нагнать страху на этого Бу Хамру, — сказал он. — Это не военный поход. Это бродячий цирк.

— Но директор этого цирка держит кошелек, — сказал Джордж. — Поехали?

Чем дальше они отъезжали от Марракеша, тем суше становилась земля — ничего, кроме серого песка и камней. Они миновали несколько крытых соломой лачуг и рваных шатров, где кучки женщин со спутанными волосами смотрели на них с пустыми лицами. Несколько собак да пара голых и грязных детей. Султана им было нечего бояться, потому что у них нечего было красть.

Они проехали мимо нескольких водоподъемных колес, что по крайней мере позволило им напоить животных, и двинулись дальше.

Дорог не было. Армия растянулась по равнине, вздымая по пути огромное облако пыли. Хадж Хаммад сказал им, что походы султана в блед-эс-сиба, земли, не подчиняющиеся его прямой власти, по-арабски называются «харка». Буквально это означает «сожжение». Гарри так это и представлял: огромный пожар, двинувшийся на юг от Марракеша, уничтожая все на своем пути. Войско простиралось от горизонта до горизонта — скопище людей, лошадей, тяжело ступающих мулов и качающихся верблюдов, тающее в знойном мареве.

«Как же, должно быть, ненавидят его люди, что живут здесь, — подумал Гарри. — Неудивительно, что в этой стране никогда не бывает мира. Может, он и наместник Бога на земле, но для них он, должно быть, скорее небесное проклятие, чем благословение. И то нашествию саранчи обрадуешься больше».

Местность была такой же суровой и унылой, какой он помнил ее со времен службы в Алжире. Они пересекли огромную равнину с редкими оливковыми рощами — владения коз, овец и нескольких несчастного вида коров. Впереди вырастали грозные валы гор, неприступные, но в то же время сулившие желанное избавление от мертвящего зноя.

Он едва держался в седле. Он думал, что привык к лишениям, — он воевал в пустыне и в джунглях Индии, — но к полудню даже две тысячи фунтов казались жалкой платой за такую пытку. Сирокко, пустынный ветер, дувший из Сахары, вздымал жалящие облака красной пыли. Он был рад своему шейшу. Он защищал от палящего солнца и спасал лицо от песка и мелких камней.

Он когда-то поклялся себе, что больше никогда не будет тащиться за очередным генералом. Он думал, что с этим покончено.

Он уставился на Джорджа в его пестром платке, сидевшего, кажется, на куда лучшей лошади. «Ублюдок, это ты меня сюда затащил».

И зачем я только позволил тебе себя уговорить?

Ранним следующим утром они начали подъем по долине. Горы вздымались к небу, и, как только они достигли предгорий, местность вокруг начала меняться. Появились дома из камня и штукатурки, приютившиеся среди рощ пальм и оливковых деревьев, и даже деревни со стенами и фланговыми башнями. Воздух звенел от насекомых.

Дорога впереди вилась все выше и выше в горы и становилась все уже и опаснее. Теперь это была не более чем козья тропа, местами шириной всего в два-три фута; сыпучие камни скользили под копытами лошадей и мулов, с одной стороны — скала, с другой — отвесный обрыв к кипящей ленте реки и валунам внизу. Харка змеилась по горам на многие мили.

Продвигались они медленно, но наконец вышли на широкое плато, где поехали вдоль широких зеленых берегов в верховьях реки. Здесь было дико, повсюду валялись валуны, а над ними высились горы, чьи вершины даже в разгар лета сверкали снегом. Карликовые пальмы остались позади, их окружали хвойные деревья, сосны и вечнозеленые дубы.

Как менялась страна, так менялись и люди. Арабы Танжера и Марракеша носили бороды и длинные одежды с запачканными грязью подолами. Но у этих горцев были короткие черные плащи, открывавшие жилистые икры и крепкие сандалии из сыромятной кожи. Многие из них брили головы, оставляя лишь локон над каждым ухом, а виски обвивали белыми платками или верблюжьей шерстью. В основном они были худыми и гладкощекими, лишь с маленькими остроконечными бородками на подбородках.

Самое большое отличие было в женщинах. Берберские девушки напомнили Гарри цыганок, продававших вереск у Ковент-Гардена, в своих выцветших, с чужого плеча, блузах красного, синего и зеленого цветов. Они не закрывали лица и тела, как арабские женщины Магриба, украшали руки и лица хной, замысловатыми завитками и узорами, и даже у самых бедных девушек были подвески, браслеты и ножные цепочки из серебра, коралла и янтаря.

Все они носили шерстяные гетры, но, как догадывался Гарри, дело было не столько в скромности, сколько в необходимости защищаться от колючего кустарника, который рос повсюду. Когда он смотрел на них, они смотрели прямо в ответ, и, он мог поклясться, некоторые даже улыбались и пытались с ним флиртовать.

Хадж Хаммад называл их и их язык одним общим словом — «шилла», изгои.

— Это гордый народ, — сказал он, когда Гарри спросил о них. Губы визиря скривились в усмешке. — Хотя гордиться им нечем.

К вечеру они прибыли в укрепленный город, примостившийся на скале высоко над рекой. У его подножия по склону горы теснилась прелестная деревушка — ряд за рядом желтые глинобитные дома, утопавшие в оливковых рощах. Минареты нескольких небольших мечетей вырисовывались на фоне заснеженных гор, ослепительно белых на кобальтовом небе.

Гарри оглянулся через плечо и понял, как высоко они поднялись. Вдали, в обрамлении зеленых стен долины, открывалась потрясающая панорама холмистой пустыни из песка и камней. Несколько оазисов с пальмами и белыми домами были разбросаны по равнине, а в отдалении он мог разглядеть розовую башню мечети Кутубия, возвышавшуюся над Марракешем.

Харка остановилась, чтобы разбить лагерь, дабы местный вождь, каид, мог выехать и выразить свое почтение султану.

Первым делом возвели ограду вокруг шатра султана; ничего нельзя было делать, пока над шатром великого господина не поднимут золотой шар. Его покои были скрыты за девятифутовой стеной из белого полотна в центре лагеря. Им сказали, что никто, кроме женщин султана и их рабынь, не мог туда войти.

Когда с этим было покончено, остальная часть армии пришла в движение, и вся харка на удивление быстро и тихо устроилась на ночлег. Шатры солдат были расставлены вокруг султанского, затем шла вся остальная челядь: обозные, купцы, нищие и прочие. Это был целый город, который собирался и двигался с каждым рассветом.

Солдаты сновали туда-сюда, яркие пятна цвета в их зачастую рваной форме; лошади, мулы и верблюды вздымали облака пыли; пронзительно ревели горны и гремели барабаны.

Визирь распорядился, чтобы рабы каждый вечер ставили палатку для Гарри и Джорджа; все, что им оставалось делать, когда они наконец спускались с лошадей, — это занять свои места в складных стульях, которые уже стояли перед ними.

Палатка была семи шагов в ширину, поистине роскошная, с несколькими толстыми коврами на полу и походной кроватью для каждого. Был там и квадратный стол, покрытый полосатой мавританской тканью, для их зеркала и кружек для бритья, и даже складной умывальник.

— Такой роскоши у тебя в Египте никогда не было, а, Гарри? — спросил Джордж.

— Нет, но там мы по крайней мере могли утешиться доступными женщинами и дешевым джином.

— Немного трезвости пойдет тебе на пользу.

— И воздержания?

— Полагаю, твоему сердцу отдых нужен не меньше, чем печени.

— Я говорил не о сердце, — пробормотал Гарри.

Когда солнце опустилось за горизонт, он увидел, как на балконе минарета появилась фигура, и услышал, как муэдзин начал призыв к молитве; его голос эхом разнесся по долине.

Вся армия вышла из своих палаток, чтобы помолиться: десять, двадцать тысяч человек на коленях, все лицом на восток. Это было поразительное зрелище.

— Думаю, нам здесь может понравиться, — сказал Джордж.

— Ты с ума сошел, — ответил Гарри и вернулся в палатку, чтобы помечтать о том, сколько джина «Гордон» он сможет купить на две тысячи фунтов стерлингов Ее Величества.

Наступила ночь, и Гарри вызвали руководить выстрелом из аль-вахш у ограды султана — сигналом, что султан отходит ко сну. К облегчению Гарри, все прошло без происшествий, и в лагере наступила полная тишина, нарушаемая лишь игрой музыкантов султана у его ограды. И играли они красиво; Гарри узнал уд, своего рода лютню, и кеменче, «эту скрипку, на которой играют стоя», как называл ее Джордж, и глиняные барабаны-кубки. Но через некоторое время один из личных музыкантов Его Величества достал банджо, и Гарри захотелось оторвать себе уши.

Это был не похожий ни на один армейский лагерь, который он когда-либо видел. Ни один солдат не дрался и не ругался. Даже обозные соблюдали тишину. Дисциплина была поразительной. Гарри задавался вопросом, будет ли так же на поле боя.

Они с Джорджем сидели у своего костра; пламя отбрасывало тени на когтистые ветви старой оливы. Палаточный город был разбросан по всему плато, освещенный тысячами и тысячами фонарей.

Оркестр султана закончил свою серенаду великому господину. Единственным звуком был шум реки, несущейся по камням в сотнях футов под ними в ущелье.

— Послушай, — сказал Гарри.

— Я ничего не слышу, — ответил Джордж.

— Да, я об этом и говорю, о тишине. Даже нищие перестали стонать. — Он закурил черуту, последнюю из запаса, который привез с собой из Лондона.

— У тебя дрожат руки, — сказал Джордж.

— Чепуха, — ответил Гарри и сжал правую руку в кулак.

— Какое-то время так и будет. Дрожь, я имею в виду. Это пройдет.

— Нет у меня никакой дрожи. Тебе кажется.

— Мой отец говорил, что если человек сможет не пить месяц, он сможет не пить всю жизнь.

— Я никогда не говорил, что хочу бросить пить, Джордж. Я сказал, что хочу быстро заработать, чтобы пить еще больше. Я все еще не теряю надежды найти бутылку абсента, спрятанную в одной из этих мечетей.

— Без него ты лучше.

— Ты никогда не видел меня трезвым, так с чего ты, черт возьми, так уверен? — Гарри стряхнул пепел с черуты в костер. — Давай поговорим о чем-нибудь другом, ради всего святого. Расскажи мне о доме. Как твои сестры? Как их звали, напомни? Были Джейн, Агата, Маргарет и…

— Камилла.

— Точно, Камилла. Темненькая.

— Нет, она была блондинкой. Младшая. Ты всегда ее игнорировал, когда приходил к нам в дом.

— Никогда я этого не делал.

— Боюсь, это правда. Она была влюблена в тебя, конечно.

— Влюблена? В меня?

— Ты и не замечал. Она плакала каждый раз, когда ты уходил домой.

— Она была еще совсем девочкой.

— Ей было четырнадцать. Достаточно взрослая.

— Что с ней стало?

— Она вышла замуж за художника.

— Вот не повезло.

— На самом деле, он в итоге довольно преуспел. Стал другом Кольера, Хаксли и всей этой компании. Я считал его работы довольно скучными, но он выставлялся в Королевской академии и получил всевозможные медали и призы. У них сейчас трое детей, и они живут в Париже.

— Значит, все к лучшему.

— Остальные все замужем. Я единственный, кто может продолжить род.

— Тогда надежды мало.

— Может, у меня и нет твоего природного обаяния с женщинами, Гарри, но мне хочется думать, что еще не все потеряно.

— Что ж, удачи тебе с этим. Мой брат несет все надежды моего отца, и пусть они ему достанутся.

— Не думаю, что ты так считаешь на самом деле.

— Ну, маленьких светловолосых Гарри в ближайшее время не предвидится. Бремя продолжения рода я оставлю брату Тому.

— Это внушает жалость, не так ли?

— Что именно?

— Ты, Гарри, твоя жизнь. У каждого человека должна быть цель.

— У меня когда-то была цель. Я должен был унаследовать семейное дело и стать богатым человеком. Но было решено, что вместо этого цель будет у моего брата.

— Ты бы это возненавидел: сидеть в конторе, складывая столбики цифр в гроссбухе.

— Я бы хотел получить шанс это выяснить.

— Если бы ты остался в армии, ты бы уже был майором.

— Я и есть майор. Майорское разочарование. Не знаю, почему всех это так волнует. Меня — нет.

— Я, бывало, рассказывал о тебе в офицерском собрании в Александрии, после того как ты уехал домой. Когда я говорил, что мы были друзьями в школе, все хотели угостить меня выпивкой.

— Они тебя утешали.

— Гарри, ты был героем.

— Нет, не был.

— Немногие бы сделали то, что сделал ты. Я бы точно не смог. Я бы ускакал вместе с остальным орудийным расчетом.

— Да пустяки. Мелкая стычка с парой египтян, все закончилось за несколько минут, а офицер, которого я пытался спасти, все равно погиб, так что все было зря, не так ли?

— Крест Виктории зря не дают, Гарри.

— А вот забирают — запросто, не так ли? Ты, кстати, никогда меня не спрашивал.

— О чем не спрашивал?

Он докурил черуту и бросил ее в огонь.

— Сделал ли я это. Украл ли я те деньги.

— Ты много кто, Гарри. Ты безрассуден с деньгами, слишком много пьешь, и женщин было чересчур много. Но одного в тебе нет — ты не вор.

Гарри прокашлялся и сел немного прямее.

— Ясно. Что ж, с этим разобрались.

— Проблема в том, Гарри, что ты всю свою жизнь играл на публику из двух человек. Трех, если считать Люси. Знаешь, что я думаю? В тот день у Тель-эль-Кебира ты хотел умереть. Ты хотел сидеть в заднем ряду на собственных похоронах и злорадствовать, глядя, как твой отец и брат рыдают, бросаясь на гроб.

— Не забудь Люси. Она тоже должна там быть. И я хочу, чтобы гроб был покрыт британским флагом.

— Ты невыносим.

Они услышали, как часовой у обнесенного полотном султанского лагеря выкрикнул приказ, увидели, как фигура в белом прошла сквозь кольцо Черной гвардии и направилась через лагерь к ним. В темноте лица было не разглядеть, но по переваливающейся походке Гарри понял, что это, должно быть, главный визирь.

Они встали. Хадж Хаммад небрежно исполнил теменну, и они ответили тем же.

— У меня новости.

— Бу Хамра? — спросил Джордж.

— Наши шпионы доносят, что он недалеко отсюда. Он пытается склонить на свою сторону несколько местных племен. Мы полагаем, он прячется в городе под названием Аздуз. Местный каид ему сочувствует.

— Вряд ли мы застанем его врасплох.

— Поэтому я решил, что мы разделим наши силы. Вы с артиллерией, вместе с конной гвардией и двумя тысячами наших лучших аскари, пойдете вперед, настигнете его раньше, чем он ожидает, и отрежете ему путь к отступлению.

— Нам нужно перебрать пушки, прежде чем использовать их в бою, — сказал Гарри.

— Перебрать? — Визирь перебирал четки.

— Разобрать их, проверить стволы на наличие трещин. Именно поэтому взорвалась первая пушка. Усталость металла, усиленная коррозией в канале ствола, могла снизить его прочность до такой степени, что он уже не выдерживал давления при выстреле.

— Первая пушка взорвалась, потому что так пожелал Бог. Аль-хамду ли-Ллях. А еще потому, что вы растеряли сноровку. К счастью, султан счел возможным вас простить.

— Я тут ни при чем. Эти пушки — древние.

— Сколько времени займет это ваше «перебирание»?

— День, — сказал Гарри, — может, два. А еще мне нужно больше времени, чтобы обучить этих людей. И двое взамен тех, что погибли.

— Мы дадим вам еще людей. У нас их много. Но у нас нет времени. Султан никогда на это не согласится. К тому же, вы стреляете из пушки каждый вечер, когда султан отходит ко сну.

— Холостым зарядом.

— Какая разница? Пушка стреляет.

— Может, вам стоит передать султану мои слова и спросить его мнение?

— Я его советник. Я знаю, что подумает султан, потому что я скажу ему, что думать. Нет, завтра мы с пушками выступаем за Бу Хамрой. Желаю вам доброй ночи.

Он повернулся и направился обратно к своему лагерю. Когда он ушел, Джордж посмотрел на Гарри.

— Тебе обязательно его подстрекать?

— Просто убедись, что ты стоишь в стороне, когда они будут стрелять из пушки, Джордж. Ни к чему нам обоим возвращаться домой в сигарной коробке. — Он вздохнул. — Что ж, если завтра на войну, может, нам стоит пойти спать. Если мне суждено умереть завтра, я хочу оставить после себя красивый труп.