Властелин Атласа

57.

Они ехали в молчании, лишь барабанил ночной ветер и хрустел под копытами их лошадей песок и камни. Они дрожали в своих плащах от пронизывающего до костей холода пустыни. Когда становилось совсем невмоготу, они заворачивались в одеяла, снятые с лошадей убитых всадников. Они забрали четырех лошадей Здана, меняя их каждые несколько часов, чтобы те оставались свежими.

Наконец они взобрались на плато из зазубренных черных скал и остановились на миг, чтобы передохнуть. При свете луны за их спинами простиралась бескрайняя пустыня, а глубокие тени прочерчивали черные русла рек и троп. Теперь они снова были в землях Амастан, в предгорьях Атласа.

Примерно через час они добрались до небольшой группы скал, испещренных пещерами.

— Теперь мы в безопасности, — сказала она. — Патрули Бу Хамры не посмеют зайти так далеко. Нам стоит отдохнуть здесь. Скоро мы доберемся до Айт-Исфул и снова будем спать под настоящей крышей.

Они занесли в одну из пещер бурдюки с водой и остатки вяленого мяса, затем принялись собирать дрова для костра. Амастан повесила одно из одеял над входом, чтобы не проникал свет и они могли переспать дневную жару, прижав его камнями.

Она разбросала оставшиеся одеяла на полу пещеры, потом спутала лошадям ноги и оставила их пастись.

Пока на востоке над пустыней вставало солнце, она заварила на маленьком костре чай. После этого она достала костяную трубку и протянула ему.

— Киф, — сказала она. — Поможет расслабиться.

Он взял ее.

— Расскажи мне кое-что, — сказал он.

— Это о Бу Хамре?

— Нет, о Здане.

— Что ты хочешь знать?

— Почему он так тебя ненавидел? Что заставило его предать тебя такому человеку, как Бу Хамра?

— Я думала, ты поймешь это лучше, чем кто-либо другой. Я отняла у него право по рождению. Если бы я родилась девочкой, он стал бы следующим каидом.

— Но ты родилась девочкой.

— Мой отец сказал, что нет. А моему отцу никто никогда не перечил.

— Я думал, он мне друг. Он предал нас. То, что случилось с Джорджем, — это его вина.

— Я предупреждала тебя, когда ты только прибыл в Айт-Карим. Не доверяй никому.

— И все же ты вернулась за мной.

— Мне нужен тот, кто будет стрелять из моей пушки.

— Это единственная причина?

Она сняла шейш. Ее волосы были грубо острижены, что лишь подчеркивало гладкость ее щек. Затем она сделала то, чего он не ожидал. Она протянула руку и взяла его ладонь. Этот простой жест застал его врасплох.

Когда он не ответил, она, казалось, пожалела о своем порыве и вместо этого занялась трубкой, снова раскуривая ее. Она выдохнула дым через нос и протянула ее ему.

— Зачем твой отец так с тобой поступил? Зачем он сделал из тебя мужчину? Ты говорила, твоя бабушка была вождем.

— Да, среди берберов это было бы не так уж важно, но амбиции моего отца в отношении меня, семьи, нашей династии простирались далеко за пределы Атласских гор. В арабской культуре женщина — ничто по сравнению с мужчиной. Они не могут унаследовать дом, не говоря уже о крепости, о городе. Они никогда не смогли бы стать Властелином Атласа или пашой Марракеша. Без меня все, что у него было, все, на что он надеялся, исчезло бы.

— И твоя мать не смогла родить ему сына?

— До меня было шесть девочек. Говорят, к тому времени, когда мать носила меня в утробе, он был в отчаянии. Он перепробовал все. Он советовался с гадалками, колдунами, всякого рода факирами. Он даже отвез мою мать к куттубу одного из святых, заставил ее пробыть там семь дней и семь ночей на одном хлебе и воде. Он окроплял ее мочой осла, как велел ему колдун, покупал зелья у чародеев в медине. Что бы он ни делал, каждый раз Бог давал ему дочерей. А он всего лишь хотел мальчика, который мог бы унаследовать его честолюбие.

— Почему он не взял другую жену?

— Его конь оступился, когда он спускался по склону горы близ Айт-Карима. Его отнесли обратно в касбу, говорят, его крики были слышны в самом Марракеше. Месяцами он лежал в постели, не мог пошевелиться, мучаясь от страшной боли, все думали, что он умрет.

— Но он не умер.

— Нет. Но после того, как кости срослись, одна нога стала короче другой, так что, когда он ходил, он раскачивался из стороны в сторону, как верблюд. Он также обнаружил, что больше не может делать то, что мужчина делает с женщиной. Он думал, это временное недомогание и, возможно, оно пройдет. Но если нет, он знал, что его род прервется на мне. Поэтому, когда пришло время моего рождения, он уже все решил. Что бы ни случилось, я должен был стать мальчиком.

— Он решил поиграть в Бога.

— В Атласе он и был Богом. Моя мать, мой отец и повитуха — вот и все, кто присутствовал при моем рождении. После этого отец завернул меня и велел повитухе никому не говорить, что она видела, и никого ко мне не подпускать. А потом он вышел и объявил всем, что я — мальчик. Вот так просто.

— Твоя мать согласилась с этим?

— Она делала то, что ей велели.

— Никто не заподозрил?

— Возможно. Но кто бы осмелился ему возразить? С тех пор мой отец взял на себя полную ответственность за меня. Он проявлял к моему воспитанию и образованию больше интереса, чем любой мусульманин, полагаю, люди думали, это потому, что он был так благодарен и так счастлив наконец-то получить сына.

— А повитуха?

— Мне говорили, что она вскоре исчезла. Мать сказала, что отец дал ей денег и она уехала жить в Марракеш. Я же склоняюсь к тому, что он решил эту проблему иным способом.

— И когда ты выросла, ты приняла то, что он сделал?

— Нет, я не приняла это. Я этого хотела. Я видела, как мой отец обращался с моей матерью и сестрами, как мужчины обращались с женщинами в своих семьях. Я ухватилась за эту возможность. Это означало, что я буду свободна. Так что я научилась вести себя как мужчина. Я дурно обращалась с сестрами, заставляла их прислуживать мне за обедом и ужином, я заставила их всех служить мне и бояться меня.

— И когда твой отец умер, никто не бросил тебе вызов?

— К тому времени я уже научилась внушать мужчинам страх. Мы с отцом выиграли много битв вместе, мы захватывали земли и крепости. Я хороший предводитель, и в мире, и на войне. Даже Здан, сгоравший от зависти, до сих пор не осмеливался пойти против меня.

— Ты никогда не жалела о решении своего отца?

Короткая улыбка.

— Он задал мне тот же вопрос, прямо перед смертью.

— И что ты сказала?

— Я сказала: «Отец, я рада тому, что ты сделал. Это дало мне возможности и привилегии, которых у меня никогда не было бы, если бы ты позволил Богу решать мою судьбу. Быть женщиной здесь, в Марокко, — этого недостаточно, не для жизни, не для полноценной жизни».

— Но деревенские девушки, которых я видел…

— Они свободнее, чем женщины в Фесе и Марракеше, но не обманывайся. Их жизнь — таскать воду и молоть зерно на ручных мельницах.

Он задумался, что бы ей возразить. Быть мужчиной или быть женщиной: он никогда не рассматривал это как выбор. Женщины всегда казались ему интригующими и прекрасными, и он представлял, что они любят комплименты, безопасность, детей, семью и все то, чем наслаждалась его мать. Может ли женщина или мужчина желать быть кем-то иным, нежели тем, кем они родились?

— А как же твоя прабабушка? Она была вождем и женщиной.

— Это было давно, — сказала Амастан. — Я расскажу тебе, какой была бы моя жизнь, если бы мой отец не наплевал на волю Бога. Я бы жила с матерью, пока не достигла бы брачного возраста. У меня не было бы никакого образования, кроме умения вышивать и готовить сладости. А потом я бы нарожала кучу детей и должна была бы о них заботиться. И однажды я бы обнаружила, что стала старухой, а моя жизнь ничего не стоила. Я бы не оставила следа.

— Но разве тебе не одиноко?

— Многие люди одиноки.

— Мы не можем вечно отрицать свою истинную природу.

— Что ж, ты мужчина. Конечно, ты так считаешь. — Амастан докурила трубку и отложила ее в сторону, глядя на угасающие угли их костра. — Я — то, что сделал из меня мой отец. Иначе быть не может. А теперь нам следует поспать. Завтра мы возвращаемся в Айт-Карим.

Гарри не мог уснуть. В пещере было жарко и душно, тело болело от побоев, полученных от стражников. Каждый раз, когда он закрывал глаза, он видел Джорджа, корчащегося на полу камеры, или лицо одного из аскари за мгновение до того, как стражник зарезал его на мраморной шахматной доске Бу Хамры.

Он был опустошен, его терзали призраки. Он хотел лишь одного — уснуть.

Но вместо этого он часами лежал без сна, ворочаясь и мечась. Наконец его одолела усталость, и он забылся; ему приснился Джордж в лейтенантском мундире, играющий в шахматы крошечными безголовыми человечками. Каждый раз, передвигая фигуру, он был вынужден вытирать кровь с доски тряпкой. Джордж обернулся, чтобы что-то ему сказать, но это было не его лицо, а лицо Му, и рот его был набит песком, а глаза вылезали из орбит, он не мог дышать.

Он сел, весь в поту, голова раскалывалась. Он потянулся к бурдюку и опрокинул его; во рту было так сухо, что он не мог сглотнуть, и он пил, пока вода не полилась по подбородку, пропитывая рубашку.

Амастан протянула руку и мягко забрала у него бурдюк, вытерла пот с его лица, погладила по щеке.

— Ш-ш-ш, — прошептала она. — Все хорошо.

— Сны, — сказал он.

— Ты говорил всю ночь.

— Что я говорил?

— Иногда ты называл имя своего друга. Иногда — мое.

Ее лицо было так близко к его, и поцеловать ее казалось самым естественным поступком на свете. Он, наверное, ожидал, что она отстранится, отвернет голову, может, пригрозит ему ножом. Но она этого не сделала. Вместо этого она ответила на его поцелуй, поцеловала так сильно, что на его губах остались синяки.

Когда она все же отстранилась, то лишь для того, чтобы сесть и стянуть через голову свой кафтан. Он провел пальцами по ее коже, слизал соль пота с ее обнаженного плеча. Грудь ее стягивала льняная повязка, и он попытался ее сорвать, но она была слишком тугой.

— Размотай, — сказала она.

Это заняло слишком много времени. Его руки дрожали. Ей пришлось ему помочь.

Ее грудь была поразительно бледной, и когда он дотронулся до нее, она издала какой-то звериный звук, глубоко в горле. Она запустила руку в его волосы и притянула его губы к своей шее. Она царапала его ногтями, удивляя своей силой. В этом было отчаяние. Он поморщился; в ней не было нежности, да он, впрочем, и не ожидал.

Он перекатил ее на спину, и она подняла бедра, сжав его так, что он едва мог дышать.

— Это все, что может быть, — сказала она.

— Я знаю, — ответил он, но на самом деле не верил ей.

— Ты не должен оставить свое семя.

— Обещаю, — сказал он, но не слушал, не думал. Все казалось таким нереальным. Были лишь пустыня, звезды, ночь и жажда того, чего он никогда не сможет иметь. Он вскрыл свои карты, и это был стрит до девятки, и крупье сгреб фишки в огромную кучу и подвинул их по сукну к нему.