Властелин Атласа

3.

МАРРАКЕШ, МАРОККО

Вдалеке сквозь туманную дымку пробивались заснеженные вершины. Снег! Гарри, покрытому потом и пылью, с пересохшим от жажды ртом, этот миг показался нереальным.

— Атласские горы, — сказал Джордж, поравнявшись с ним.

Он, конечно, слышал о них — грозных горах, что стояли, словно вал, поперек Магриба, отделяя Марокко от великих пустынь Сахары и соляного пути, ведущего в Тимбукту и в самое сердце Африки. Он никогда не думал, что вернется в Африку и увидит эти горы своими глазами.

— Где Марракеш? — спросил он.

— Там, — ответил Джордж и указал на тонкую охристую башню, едва видневшуюся среди рощ перистых пальм внизу. — Это мечеть Кутубия.

Они не видели ни одного сколько-нибудь крупного города с тех пор, как покинули маленькую рыбацкую деревушку под названием Касабланка. Изредка им попадалась группа крестьян у колодца или белая кубба — так местные называли гробницы своих бесчисленных святых — посреди голой равнины. Было несколько фондуков, или укрепленных усадеб, но большую часть ночей они спали под открытым небом, пока двое из их эскорта несли караул у костра.

Всадники, которых султан прислал за ними в Танжер, называли это бескрайнее пространство солончаковых равнин «блед». Они не видели ни городов, ни гор, ни больших рек. Время от времени им встречался караван мулов или верблюдов, идущий в другую сторону. Фигуры словно плыли в дрожащем мареве, будто шли по поверхности огромного озера.

Этот пейзаж был знаком Гарри по службе в Египте — унизительные расстояния и бесконечное небо. Он даже привык к тяготам пути со времен солдатчины; что мучило его денно и нощно, так это жажда выпивки. Она была как зубная боль, настоящая физическая мука. В иные дни он ни о чем другом и думать не мог.

Перед отъездом из Англии он прихватил с собой кое-какие припасы. В его багаже было несколько бутылок джина «Гордон», и их, возможно, хватило бы по крайней мере до этих мест, но какой-то носильщик-кули уронил их на скалы, когда они сходили на берег в Танжере. Все до единой. Он мог бы убить этого человека на месте.

Он подумал о старом пьянчуге, копавшемся в баках у «Короны». Этот малый не просто так однажды проснулся в сточной канаве. Все происходило постепенно, отказ за отказом, пока однажды он не превратился в пьяницу в лохмотьях, в которого уличные мальчишки швыряют мусор.

Джордж был прав, подумал он. Я убрался из Лондона как раз вовремя.

Внизу долина простиралась сквозь знойное марево до самого подножия гор — огромный оазис, зеленый от посевов и финиковых пальм.

— Скажи мне, что это не очередной мираж, Джордж.

Тот рассмеялся.

— Нет, это он и есть, Гарри. Мы прибыли.

— Как думаешь, в той мечети внизу есть бар?

— Разумеется. И казино с танцовщицами.

Они последовали за своим эскортом вниз по склону. Прошло три недели с тех пор, как они обогнули мыс Малабата, и злонравная скотина, которую подсунули Гарри, превратила этот изнурительный путь в сущую пытку. Некоторые лошади, как и некоторые люди, — спутники не из приятных.

А мавританские седла, хоть и великолепны на вид, с их вышитыми кистями и цветной строчкой, по части пыток, по его мнению, уступали разве что дыбе. Высокие луки, передняя и задняя, удерживали всадника в седле, но были тверды, как железо. Между седлом и холкой лошади лежало, должно быть, с дюжину слоев войлока. А короткие путлища, принятые у марокканцев, превращали любую поездку дольше часа или двух в настоящую агонию. Путешествие на верблюде по алжирской пустыне было куда комфортнее.

К несчастью для них, их эскорт, как и многие мавры, придерживался мнения, что всаднику следует отдыхать как можно реже. Спешиваться и садиться в седло, считали они, утомляет лошадь больше, чем лишняя лига пути, так что за все утро они не останавливались ни разу.

Еще час они ехали через оазис, прежде чем достигли городских стен. Они въехали через Баб-эд-Деббаг, Ворота Кожевников, и тотчас очутились в ином мире. Здания теснились со всех сторон, многие улицы были перекрыты сводами нависающих виноградных лоз, и шпалеры висели так низко, что приходилось сгибаться в седле, чтобы проехать. Зловоние было ошеломляющим. Гарри туже натянул на лицо и нос шейш — берберский головной платок, который он теперь носил. В один миг пахло свежеиспеченным хлебом или жарившимся на углях мясом, а в следующий — в нос бил такой удушливый смрад мочи и нечистот, что, казалось, даже его лошадь вот-вот возмутится.

Все было совсем не так, как он себе представлял. Переулки были уже и запутаннее всего, что он видел в Танжере. Люди в основном были одеты в лохмотья. Нищие с бельмами на глазах и сочащимися язвами, безрукие и безногие калеки, сбившиеся в кучу в дверях полуразрушенных мечетей, стонали, выпрашивая милостыню. За дверями он мельком видел молящихся, рядами сидевших на полу для полуденной молитвы. Уличные мальчишки, покрытые коркой грязи, сновали и шныряли в толпе.

Это было хуже всего, что он видел в Каире. Верблюды, ковры, освежеванные овечьи туши, свисающие с крюков. Безумцы с закатившимися глазами бродили в толпе рядом с женщинами, с головы до ног укутанными в черные чадры, так что видны были лишь их глаза. Были здесь и толстые купцы в тарбушах и джеллабах, и работорговцы, ведшие вереницы чернокожих рабов, закованных по рукам и ногам; от них несло потом и горем, головы опущены, лица пусты от отчаяния.

Группа горбоносых горцев в грязных овчинах уставилась на Гарри, когда он проезжал мимо, поглаживая древние мечи, засунутые за пояс. У каждого был такой вид, будто он с удовольствием вырезал бы у него печень.

— Кажется, неверных здесь не жалуют, — сказал Гарри.

— Это поэтому они на тебя так смотрели? — крикнул в ответ Джордж. — А я-то думал, потому что ты им денег должен.

Вереница верблюдов с боем прокладывала себе путь, вжимая их в стены. Даже эскорт султана ничего не мог с этим поделать.

Их провели через лабиринт пыльных желтых переулков, мимо рушащихся лачуг и мрачных базаров с крошечными, похожими на коробки лавчонками. Их лошадей со всех сторон теснила давка из мулов и повозок. Всадники султана пытались расчистить дорогу, крича на тех, кто двигался слишком медленно, а порой и длинными палками отхлестывали мешкавших, сгоняя их с пути. Это был грубый толчок после трех долгих недель уединения, настоящее насилие над всеми чувствами.

И шум; после стольких дней и недель, наполненных лишь свистом ветра да стуком конских копыт, от шума Гарри содрогнулся. Казалось, весь город ревел, торговался и визжал.

Наконец они выехали на широкую площадь под башней Кутубии. Один из их провожатых сказал, что она называется Джемаа-эль-Фна, Площадь Мертвых.

Было ясно, что это не очередной арабский город вроде Танжера. Он видел нескольких бородатых шерифов на мулах, но большинство лиц в толпе принадлежало диким берберским горцам или суданцам с их гладкими, лоснящимися от пота лицами, да еще чистокровным африканцам из долин Драа и Суса.

— Отличное место, чтобы лишиться кошелька, — сказал Джордж.

— Или подцепить любую заразу, — ответил Гарри.

— В этом ты разбираешься получше меня.

Деревенские женщины сидели на корточках на циновках в грязи, рядом с пирамидами лиловых баклажанов, ветвями золотых фиников, ярко-зелеными арбузами, оранжевыми тыквами, стопками лепешек или грубыми мешками с чертополохом — кормом для мулов и ослов. Полуголые водоносы, одетые в козьи шкуры, с гирляндами медных фляг на шее, бродили в толпе, выкрикивая: «Альма, альма!». Вокруг шатались отбившиеся от хозяев верблюды, добывая себе пропитание прямо в пыли. По краям площади стояло несколько деревянных навесов, где торговцы зазывали покупателей, предлагая жилеты и кафтаны кричащих расцветок.

Какие-то люди сидели на корточках в кругу вокруг сказителя. Чуть дальше они миновали другую толпу, уставившуюся на дрессированную обезьяну на длинной цепи. Она была одета в красную тунику и тарбуш. Гарри вспомнил шарманщика из Ламбета с его маленьким капуцином, выступавшим на конце веревки. Как ни крути, а индустрия развлечений к обезьянам не слишком добра.

Откуда-то донеслись звуки там-тамов и мавританской флейты, игравшей из рук вон плохо. Но его лошади, казалось, это понравилось: она подняла голову и пританцовывала, словно двигаясь в такт музыке. Впервые она проявила хоть какие-то признаки более приятного нрава.

Музыканты, похоже, состояли на службе у заклинателя змей. Они стояли позади него, возмещая шумом то, чего им не хватало в технике.

Проезжая мимо, Гарри увидел, как мужчина достал из корзины змею, сделав испуганное лицо, будто и вправду верил, что несчастное создание может его укусить. Он придержал лошадь, чтобы посмотреть. Змея, как он знал со времен службы в Египте, была обыкновенным африканским ужом, не опаснее трехдневного котенка. Но мужчина разыгрывал настоящее представление: он яростно трясся, танцуя перед толпой, стонал и кричал, словно и впрямь опасался за свою жизнь.

Внезапно он высунул язык и позволил змее впиться в него клыками, а затем побежал к Гарри; змея болталась у него изо рта, а зрители ахали и отшатывались.

Гарри пошарил по карманам — все, что у него было, это пенни. Он бросил монету заклинателю.

— Будешь в следующий раз в «Короне» в Ламбете, купи себе кварту джина!

Один из музыкантов отделился от своего маленького оркестра и пошел по кругу, собирая медяки в тамбурин, пока заклинатель доставал из корзины кобру. Он осторожно держал ее за шею, показывая зевакам и позволяя им полюбоваться ее клыками. Без сомнения, яд он сцедил заранее. Гарри как-то водил Люси на подобное представление в Александрии, и она визжала и обзывала заклинателя змей неподобающими леди словами, когда тот ткнул змеей ей в лицо.

— Гарри!

Он обернулся. Джордж и их эскорт ждали его.

— Куда спешить? Мы уже на месте.

— Я не могу тебя потерять. Ты единственный, кто знает, как стрелять из пушки.

Когда они покинули площадь, над городом нависло запустение; многие глинобитные дома лежали в руинах. Он походил на город, который разграбили захватчики, да так и не оправившийся после этого. Большие участки земли и щебня были завалены потрохами и отбросами — владения рычащих, тощих, как скелеты, желтых псов, диких, словно шакалы.

Песок был повсюду: в переулках, в сугробах, наметаемых на развалины мечетей и давно покинутых лачуг. Солнце поднялось в зенит, и стало невыносимо жарко; не прошло и часа с их въезда в город, как они с головы до ног покрылись грязью и пылью, летевшей из-под копыт их лошадей.

Все вокруг казалось одного и того же унылого, грязно-серого цвета; город, как пробормотал Джордж, выглядел так, будто его построили из сухого верблюжьего навоза. И вдруг, завернув за угол, они наткнулись на потрясающе красивый фонтан, украшенный яркой зеленой плиткой, достойный султанского дворца.

На фонтане была надпись: «Шраб-у-шуф». Арабский, который Гарри выучил во время службы в Алжире, вернулся к нему за время пути от побережья, и он прочел: «Пей и любуйся».

Наконец они выехали в более богатый квартал с пыльными открытыми пространствами и обнесенными стенами садами. Он разглядел верхушки пальм, олив и апельсиновых деревьев, и тонкие зеленые стволы кипарисов.

Впереди возвышались стены Касбы. Они проехали через каменные ворота на огромную площадь, где их встретил рев труб. Громадные деревянные двери захлопнулись, отрезая адское видение снаружи, и они очутились в раю цветов и фонтанов, в оглушительной, внезапной тишине.

Их эскорт провел их через ворота в другой двор, с одной стороны которого стояла мечеть. Они поехали по длинной прямой дороге, мимо казарм, и наконец достигли того, что, как им сказали, было дворцом султана.

«Дворец», пожалуй, было неверным словом, подумал Гарри. Он ожидал чего-то внушительного, грандиозного, вроде Версаля. Вместо этого он увидел несколько павильонов и киосков с мавританскими арками, разбросанных по огромному, раскидистому саду из апельсиновых и лимонных рощ. Остроконечные крыши из глазурованной зеленой черепицы венчали золотые шары, сверкавшие на солнце.

Джордж указал на зеленый флаг султана, развевавшийся на башне.

— Кажется, мы прибыли, — сказал он. — Надеюсь, нам принесут воды.

— Стакан джина был бы еще более кстати, — сказал Гарри.

Песок скрипел на зубах. Он был повсюду: в волосах, в одежде, под ногтями.

Они остановили лошадей под апельсиновым деревом. Джордж на мгновение прикрыл глаза в прохладной тени и вдохнул аромат цветов.

— Чувствую, худшее позади.

— Слава богу, — сказал Гарри.

Их эскорт из четырех человек развернулся и уехал. Три недели они провели в их компании и так и не узнали их имен.

— Даже не попрощались по-дружески, — сказал Гарри. — А ведь такие очаровательные спутники.

Он качнулся в седле. Он бы с радостью рухнул на землю и свернулся там калачиком. Ему хотелось только спать.

— Клянусь, две моих щеки обгорели на солнце, а две другие, кажется, приварились к седлу.

Джордж осторожно спешился, и Гарри последовал его примеру. Он издал стон чистого облегчения. Его бриджи казались наждачной бумагой. Было больно даже идти.

Во дворе, среди апельсиновых и оливковых деревьев, были разбросаны караульные шатры. Чернокожие в красных тарбушах и белых кафтанах сидели вокруг, пили чай, играли в карты и не обращали на них ни малейшего внимания.

— Бохара, полагаю, — сказал Джордж. — Черная гвардия, отборные люди султана. Может, научишь их играть в баккара. Выиграешь немного денег.

— Скорее, проиграю. Было бы на что.

Ворота с железной решеткой распахнулись, и появился человек, который пересек двор, направляясь к ним, с любопытной, переваливающейся походкой непристойно толстого человека. С рыжей бородой и бледной кожей он больше походил на тучного ирландца, чем на араба, подумал Гарри. На нем был белоснежный хаик поверх изумрудно-зеленого кафтана, а в середине тюрбана красовался рубин размером с бильярдный шар.

Его сопровождал эскорт солдат в белых одеждах, тюрбанах и с кривыми мечами.

— Встречающая делегация, — сказал Джордж.

— Больше похоже на дегустатора еды. Для всей армии.

— Не так громко. Он говорит по-английски.

Они совершили обычное приветствие, приложив правую руку к сердцу, а затем сделав широкий, открытый жест.

— Ас-саляму алейкум. Мир вам.

Визирь ответил на жест, тщательно избегая слова «алейкум». В конце концов, добрый мусульманин никогда не пожелает мира псу-христианину.

Его звали, как он сказал, Хадж Хаммад аль-Мансур, главный визирь султана. Он произнес короткую приветственную речь — Гарри не все уловил, его арабский все еще был немного ржавым. Кажется, их должны были проводить в покои во дворце и предложили смену одежды и ванну.

Закончив с формальностями, визирь со своей свитой удалился. Их оставили на попечение двух чернокожих рабов, которые провели их во внутренний двор, а затем по узкой лестнице в их комнаты.

Их покои были, по крайней мере, дворцовыми. У каждого была своя спальня, а между ними — огромный салон с видом на цветущие сады. После раскаленной печи города здесь было благословенно прохладно. Воздух был напоен ароматом апельсинового цвета и жасмина, и царила удивительная тишина. Слышно было лишь журчание фонтана да крик павлина, шелестевшего перьями на вымощенном мрамором дворе внизу.

— Только посмотри, — сказал Джордж, кружась на месте, разглядывая резные кедровые панели, блестящие мраморные полы, бронзовые двери с их витиеватыми умбонами, арабесковую керамику с переплетающимися геометрическими узорами на стенах. В салоне были даже причудливо украшенные потолки, которые мавры называли мукарнас, — сотовый узор, совершенно не похожий ни на что, виденное Гарри прежде.

— Полагаю, сойдет, — сказал Гарри. — Не совсем тот стиль, к которому я привык. — Он вошел в свою спальню. На кровати для него была разложена одежда: льняная рубаха, блуза, свободные белые хлопковые штаны. — Мы что, переходим на местный лад? — крикнул он Джорджу. — Ты же велел мне взять парадную форму.

Джордж прислонился к дверному косяку.

— Полагаю, это для удобства во дворце.

Двери распахнулись, и вошли два раба с серебряными подносами, на которых были медовые пирожные и дыня. Еще один вошел с серебряным чайником и двумя стаканами с чаем и листьями мяты.

Они вышли на балкон. У глубоких ванн и бассейнов ворковали голуби; другие апартаменты с аркадами, подобные их, выходили на тенистые кипарисы и туннели из жасмина. Это был томный мир зелени, водоемов и стремительных ласточек. Трудно было поверить, что по ту сторону стен в грязных переулках безногие нищие молят о подаянии, а закованных в стальные цепи чернокожих рабов гонят за вереницами верблюдов.

— Что ж, на несколько недель этого хватит, — сказал Гарри. — Вообще-то, мне может даже понравиться. Не в обиду, но пару раз по дороге из Танжера я был готов тебя убить.

— Я же говорил. Деньги ни за что.

— Кажется, мой зад вот-вот отвалится. Как думаешь, долго мы здесь пробудем?

— Несколько недель, как минимум. Им нужно дать нам время на обучение артиллеристов.

Час назад Гарри думал, что проспит неделю. Теперь же — ванна и добрая порция выпивки, и он, возможно, снова почувствует себя человеком.

Они исследовали коридоры, нашли лестницу, ведущую на крышу. Город расстилался перед ними, как огромный кочевой лагерь, убогий оазис, окруженный зеленым поясом пальм и безликой пустошью. Шум с большой рыночной площади то нарастал, то затихал, меняясь с силой ветра.

Это был не тот город, по которому можно бродить, подумал он: на каждом углу — сугробы песка, чтобы добраться до медины, понадобится мул. Собственно, в нем не было ничего примечательного, кроме поразительного темно-красного минарета в центре. Куда бы он ни смотрел, его взгляд неизменно возвращался к Кутубии, единственному каменному зданию в этой разрушенной пустынной груде высохшей глины и песка.

Прямо под парапетом шла полоса из черной и зеленой переливчатой плитки. Казалось, когда-то плиткой были выложены все многочисленные ниши на фасаде башни, но большинство из них со временем осыпалось. На вершине, один над другим, уменьшаясь в размере, располагались три металлических шара, сиявшие золотом в лучах заходящего солнца.

— Я представлял себе все совсем не так, — сказал Гарри.

— Ты ожидал увидеть Каир?

Он закурил черуту.

— Ну, не пирамиды, конечно. Но чего-то более грандиозного, чем это. Ты только посмотри. Везде песок, даже на улицах.

Солнце начало опускаться за горизонт; пальмы и минареты отбрасывали длинные, густые тени. Сверкающие снежные пики Высокого Атласа окрасились в розовый, а затем в лиловый цвет.

И когда диск скрылся, первый муэдзин затянул свой протяжный призыв к молитве, за ним заголосил другой, потом третий, пока город не наполнился эхом дюжины, двух дюжин голосов, распевавших свою древнюю песнь с парапетов мечетей.

Когда замерли последние звуки, наступили поразительно короткие сумерки, а затем город и долина погрузились в глубокую тишину. «В Лондоне, — подумал он, — я бы в это время только начинал. Бывали дни, когда я лишь сейчас вставал с постели».

Джордж указал на горы, таявшие в темноте.

— Мы направляемся туда. В Атласские горы. Там правят военачальники, их называют каидами. Они лишь формально подчиняются султану, в зависимости от настроения. По ту сторону гор — Сахара, и это тоже часть Марокко, но там царит полное беззаконие.

— А что насчет восстания?

— Все, что я знаю, — это то, что главаря мятежников зовут Бу Хамра. Он прячется где-то там, в крепости. Наша работа — выкурить его оттуда.

Гарри покачал головой.

— Никогда не думал, что снова надену форму.

— Жизнь полна сюрпризов.

— Надеюсь, в этом деле сюрпризов не будет. Все, чего я хочу, — это получить свои деньги и уехать домой.

Джордж хлопнул Гарри по плечу.

— Вид у тебя совсем измотанный. Слишком много разгульной жизни. Ты не в форме.

— Разгула не бывает слишком много, Джордж. Бывает только недостаточно. — Он затушил черуту и сунул окурок обратно в жестянку — на потом. — Собираюсь скинуть сапоги и проспать неделю. Не думаешь, что наш друг визирь мог бы достать мне бутылку бренди? В медицинских целях.

— Это мусульманская страна. Придется обходиться мятным чаем.

Гарри спустился в свою комнату — к шелковым покрывалам, мягким подушкам и ласковому ветерку, овеваемому журчанием фонтанов внизу. Он уснул, не успев даже стянуть сапоги.

Он проснулся примерно через час от звуков настоящего сражения.

Было темно, и он не мог вспомнить, где находится. Пошатываясь, он поднялся с кровати и понял, что на нем только один сапог. Мощный взрыв на миг осветил комнату, и он увидел второй сапог, лежавший на ковре. Он сел и натянул его.

Голова все еще была туманной ото сна. «Марокко. Я в Марокко».

Он пошел искать Джорджа.

Раздался еще один грохот, а за ним — сноп искр. «Может, это мятежники, — подумал он, — упреждающий удар по городу».

— Джордж?

В его постели никого не было.

— Джордж, черт возьми, где ты?

Коридор снаружи освещали газовые рожки. Он пошел по нему, пока не нашел лестницу на крышу. Там он увидел знакомый силуэт, прислонившийся к парапету, и огонек сигареты.

— Джордж. Что происходит?

— А, ты проснулся. Когда я встал, ты храпел так, что мертвых разбудишь. Я уж думал, ты пропустишь представление.

Небо пылало разноцветными взрывами ракет — красными, серебряными, золотыми, зелеными. Запах пороха, доносимый жарким летним ветерком, напомнил ему о других ночах, в Египте, когда в огне пылали целые города и деревни.

— Что происходит?

— Ты все еще считаешь, что нам переплачивают? Представь, во сколько обходится это маленькое представление. А говорят, он устраивает такое три-четыре раза в неделю.

— Фейерверк? — спросил Гарри.

— Его последняя причуда. Их доставляют в Танжер, а потом везут сюда на верблюдах через всю страну. Должно быть, стоит целое состояние. Плюс страховка груза, и на каждом шагу кто-то добавляет свою комиссию. Поверь, наше жалованье — ничто по сравнению с тем, что он тратит на все свои маленькие прихоти.

Еще один треск, похожий на ружейный залп, — и стена огненных колес взорвалась пламенем, водопадом огня различных оттенков розового и зеленого.

— Хадж Хаммад был здесь раньше. Он сказал мне, что для постановки этих маленьких шоу они привезли специалиста из Англии. Султан сделал его постоянным членом своего двора.

После огненных колес раздался новый треск ракет, десятки, одна за другой, оставляя цветные искры над скоплением плоских крыш и грозной башней старой мечети. Грандиозный финал вечера.

Когда все закончилось, наступила жуткая тишина. Гарри слышал крики и вопли толпы на большой площади, видел отсветы факелов и дым, плывущий над серпом луны.

— Интересно, что об этом думают здешние жители, — сказал Джордж. — Одной такой ракетой можно кормить семью целый месяц. Это возмутительно. Тебе так не кажется?

— Это всего лишь фейерверк, Джордж. — Гарри закурил окурок черуты, который приберег с полудня.

— Все эти нищие на улицах. А он тратит деньги на петарды.

— Ты лучше меня. А я вот живу во дворце, рабы приносят мне финики и арбуз, и будь у меня бутылка «Гордона», я бы о бедняках и не вспомнил.

— Это неправда.

— Думаю, ты меня переоцениваешь. — Гарри смотрел, как дым от фейерверка плывет по небу, заслоняя луну. — Сколько, ты говорил, мы сможем здесь отдохнуть? Несколько недель, так ты сказал?

— Что-то в этом роде. Ну, может, не совсем несколько недель. — Джордж ответил как-то туманно.

— Ты не спрашивал этого Хаджа Хаммада?

— Ты же знаешь этих ребят, — сказал Джордж. — Они говорят тебе только то, что хотят, чтобы ты знал.

— Прямо как ты, Джордж.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что из тебя, вероятно, вышел бы игрок получше меня. Ты умеешь держать карты при себе. Например, ты так и не рассказал, как узнал об этом поручении. Ты давно ушел из армии.

— Помнишь Петерсона?

— А должен?

— Мы все вместе окончили Сандхерст.

— Погоди-ка. Этот тщедушный малый с усами, похожими на гусеницу-альбиноса?

— Он теперь майор.

— Ну, на то она и армия.

— Я столкнулся с ним однажды на Стрэнде. Мы пошли выпить, и он рассказал, что был прикомандирован к нашему консульству в Танжере. Это он сказал мне, что султан ищет отставных артиллеристов, спросил, не знаю ли я кого-нибудь, кому это интересно. Я сказал, что выступлю своего рода посредником и дам ему процент.

— Постой. Ты ничего не говорил мне о процентах. Я должен отдать ему часть своих двух тысяч фунтов?

— Нет, конечно. Всю работу делаешь ты. Долю Петерсона я беру на себя.

— Ясно. — Гарри затушил черуту каблуком. — Но почему ты выбрал меня, Джордж? Почему не Годвина?

— Ты лучше подходишь для этой работы.

— Ну, лучше, чем Годвин, но это не бог весть какая похвала.

— Сказать правду?

— Ну, давай. Только сперва подсласти.

— Выбор был невелик. Большинство парней из нашего полка либо все еще в армии, либо обзавелись работой, семьями. Им есть что терять.

— Значит, я единственный, кто, по сути, промотал свою жизнь и кому больше нечего терять.

— Достаточно сладко? — Гул с Джемаа-эль-Фна утих, и древний город снова погрузился в тишину. — Я иду спать, — сказал Джордж. Он повернулся к лестнице, помедлил. — Знаешь, возможно, это именно то, что тебе нужно. Чтобы все изменить, я имею в виду.

— Ты пытаешься меня спасти, Джордж? В этом дело? Я для тебя благотворительный проект, копишь добрые дела для рая?

— А почему бы и нет?

— Забудь. В конце концов, мы те, кто мы есть. И все же я благодарен, что ты появился в ту ночь, и буду рад двум тысячам фунтов, если мы их получим.

— Спокойной ночи, Гарри.

Когда Джордж скрылся на лестнице, Гарри почувствовал волну благодарности. Он славный малый, хоть порой и говорит, как его старый учитель из воскресной школы. Гарри не хотел его подвести. Выполнить свою часть уговора будет не так просто, как думает Джордж. Он опустил глаза: руки дрожали. Он почувствовал, как его бросило в пот. В этом и была беда Африки: ни капли приличной выпивки, даже во дворце.

Он услышал, как кто-то поднимается по лестнице. Подумал, что это возвращается Джордж.

— Только не говори, что ты нашел мне бутылку бренди?

— Боюсь, что нет, — ответил высокий голос на безупречном английском. — Эти мавры, они совсем не умеют развлекаться.

Он поднялся на ноги. Лица он не разглядел, но по тучной фигуре понял, что это, должно быть, визирь, Хадж Хаммад.

— Простите. Не хотел вас обидеть, — сказал Гарри.

— Я и не обиделся. Хотя Коран и запрещает крепкие напитки, я, бывало, и сам пригублял, путешествуя по христианским странам. Чтобы смазать шестеренки дипломатии. Вам понравился фейерверк Его Величества?

— Вы хорошо говорите по-английски.

— Благодарю вас. Я также неплохо говорю по-французски. А ваш друг говорит, вы немного знаете арабский?

— Я слегка подзабыл. Я несколько лет служил в Каире. Там и научился.

— Каир, да. Ваш коллега сообщил мне, что вы служили там в британской армии.

— Да.

— Он также сказал мне, что вы весьма прославленный солдат.

— Дали мне как-то медаль. Пустяки, порыв безрассудства. Я не особенно храбрый человек.

— Что ж, храбрость можно переоценить. Большинство храбрецов, которых я знал, умерли молодыми. Я, однако, все еще здесь.

«Живой и хорошо питаешься», — подумал Гарри.

— Вы были капитаном артиллерии.

— Есть хоть что-то, чего он вам не рассказал?

— Да. Он не сказал мне, почему вас лишили медалей и с позором отправили домой. — Гарри не ответил, и Хадж Хаммад тихо, но извиняющимся тоном рассмеялся. — Вы уж простите. Должны понимать, наниматель не берет на службу человека, о котором ничего не знает. Я навел кое-какие справки.

— Меня не отправляли домой с позором. Я подал в отставку.

— И почему же вы это сделали?

— Мне приказали.

— А-а.

— У меня возникла проблема с одним генералом нашей армии.

— Какого рода проблема?

— Такого рода, что мне пришлось уехать.

Хадж Хаммад ждал, что Гарри продолжит. Когда тот промолчал, он сказал:

— Ваш коллега рассказал вам, почему Сидна, наш султан, нанял вас на службу?

— Он сказал, что вы хотите, чтобы мы помогли вам подавить восстание.

— Да. К несчастью, восстания случаются всегда. Это большая страна, и управлять ею почти невозможно. Народ возражает против уплаты налогов, а мы возражаем против их неполучения. Это создает напряжение. Поэтому султану приходится каждые два-три года водить свою армию в самые отдаленные уголки своих владений, чтобы навести порядок. Но в этом году необходимость нашего вмешательства куда более острая. Появился узурпатор.

— Бу Хамра, — сказал Гарри.

— Да? И много ваш друг рассказал вам о нем?

— Очень мало.

— Бу Хамра привлек довольно много последователей. Он обладает большой харизмой и ослепляет своих сторонников дешевыми фокусами. Он как фокусник.

— Достает кроликов из шляпы?

— Вместо того чтобы доставать кроликов из шляпы, как вы говорите, он поднимает мертвых из могил. По крайней мере, так говорят. А еще он утверждает, что является прямым потомком Пророка.

— А разве не все так утверждают?

Хадж Хаммад рассмеялся.

— Хорошее замечание, но давайте будем осторожны, чтобы не богохульствовать. Суть в том, что этот человек собрал много последователей, и проблему нужно вырвать с корнем.

— Или разнести на куски тремя новыми пушками, которые вы приобрели.

— Именно. Это поистине прекрасные орудия. Вы ахнете, когда их увидите.

— Восторги — за отдельную плату. Где вы их взяли?

— Это был подарок от посла Соединенных Штатов в Танжере.

— А те испанские артиллеристы, что были до нас? Они уже обучили людей для орудийных расчетов?

— Конечно, и они с нетерпением ждут вашего прибытия. Они уже весьма искусны. Думаю, вы будете удивлены.

— Если они отличают казенник от дула, я буду поражен. Что случилось с теми двумя испанскими джентльменами, что были до нас?

— Они больше не служат у нас, — сказал Хадж Хаммад, беззаботно махнув рукой. — Что ж, пожелаю вам доброй ночи. Надеюсь, ваши покои пришлись вам по вкусу.

«Если бы ты только знал», — подумал Гарри.

— Они вполне сносные.

— Рад это слышать. Приятного отдыха.

Гарри еще некоторое время оставался на крыше, закурил очередную черуту. Это было время суток, которое он ненавидел больше всего, — когда он оставался наедине со своими мыслями, и в спутниках у него были лишь его сны да шепот собственной души. Он часто задавался вопросом, как проводят ночи люди, довольные жизнью. Должно быть, приятно, когда тебя не терзает собственный разум.

Он закрыл глаза и подумал о пыльных рядах бутылок с джином на стеклянной полке в салуне «Короны». Уже давно это был единственный способ уснуть. Без доброй порции выпивки ночи были бесконечны; он проводил их, копаясь в своих нескончаемых мыслях, пытаясь найти что-то утешительное или ценное.

Должно же быть в мире что-то, ради чего стоит жить.

Жаль только, он не знал, что это.