Камилла Клодель, женщина

Похищенный бог

Окончательный срок отъезда Камилла определила на четверг. Роден заходил, оставил записку — наверно, хотел попрощаться. Нужно было ответить. Нельзя было просто так бросить его. Он беспокоился — она снова заболела. Со времени выставки они не виделись. Он слыхал, что у нее не все в порядке, хотел узнать, в чем дело, хотел успокоиться.

До четверга нужно было столько всего собрать, переделать. Намереваясь написать ему, Камилла мечется по комнате, не в силах вспомнить, где бумага и чернила. С некоторого времени вещи ускользают у нее с глаз, выпадают из рук. Ясность возвращается только за работой, все прочее кажется далеким, размытым. Она теперь не знает, куда себя деть, как распорядиться. Отказаться от этой квартиры или остаться? Роден не отказывает в поддержке, но зачем ей два жилища, зачем распылять силы, разрываться надвое? Ей больше нравится Двор Чудес. Там она чувствует себя как дома.

Отец… Как он гордился, прочитав статьи Октава Мирбо! Он было совсем отчаялся, но теперь вновь полон надежд. Поль тоже наверняка уже прочел статьи Мирбо. Камилла с нетерпением ожидала письма. Кого попросить присмотреть за ее почтой? Что собирается делать Роден — остаться в Париже, уехать с Розой? Столько дел нужно уладить, и снова в одиночку. Некому решать, кроме нее самой…

Солнце заливает белый листок бумаги, в глазах рябит. Откинувшись на спинку стула, Камилла повернулась в поисках тени и заметила что-то в углу комнаты. А, это зонтик, чудесный красный зонтик! Спустя несколько дней после того, как Роден сделал этот подарок, он пригласил ее на званый вечер; хотел представить… кому? Камилла потерла рукою лоб: имена припоминаются с трудом. Тогда она даже подпрыгнула от радости. Условились, что он зайдет за нею завтра в тот же час. Как, разве он не останется ночевать? Он смущенно потупился. Роза неважно себя чувствовала. Но уж завтра он останется точно, поведет в гости, познакомит с кучей интересных людей. С того дня красный зонтик так и стоял в углу. Женщина и четыре дня счастья. Вот что случилось с нею в этой квартире. С тех пор прошел уже целый год!

Голова болит, ее как будто стискивает добела раскаленный обруч. Перо выпадало из рук, Камилла подхватила его.

Она уже там; нагая, стоит на коленях и молит о чем-то. Он не отзывается, только отрицательно качает головой. За дверью — гости, друзья, светские дамы. Они издеваются над ней. Она голая, потому что ей нечего было надеть. Если он войдет в эту дверь, она умрет. Она умоляет его. Он отступает к двери. Она движется за ним, ползет на коленях по крестному пути. Руки ее не касаются земли, они протянуты к нему открытыми ладонями. Он не помогает ей, оглядывается на дверь, а она все зовет и зовет. Он может все. Он — бог, и люди вырывают его друг у друга из рук. Колени болят. Она упорно ползет, ей кажется, что он отдаляется все больше и больше. Она никогда не сможет его догнать. Но ведь еще секунду назад он был рядом, обнял ее, она прижалась головою к его ногам, и вдруг — все исчезло, руки ее пусты, вокруг пустота… Дверь сорвана с петель. Они ворвались внутрь, заполнили пространство, одни во фраках, другие в вечерних туалетах, а ее зажало посередине, ее вертят, она стоит на коленях, на подставке, униженная. А его она больше не видит. Они обсуждают форму грудей, ягодиц: «Нет, рука слишком мускулиста, а посмотрите на бедро, нога плохо очерчена, и голень вывернута. Видали вы что-либо подобное?»

Он присоединился к Розе. Роза тащит его, притягивает к себе, держит обеими руками, охватывает; кажется, будто она вспрыгнула ему на спину, и раскрываются ее крылья, как у летучей мыши, и она поднимает его, и они летят…

Камилла упала и крепко ударилась. Она соскользнула со стула. Голова ее лежит на листке бумаги. Солнце нещадно жжет. Все горит. Издалека доносится голос Виктории: «Ничего не бойтесь, барышня. Вам нужно только чуть-чуть тишины и темноты. После родов всегда бывает так». Хнычет ребенок… Убежать, улететь. Зонтик. Она раскрывает зонтик и летит, летит…

В комнате все стало синим, словно лунной ночью. К Камилле приближается женщина с обритым черепом, склоняется над нею и нежно гладит по длинным волосам. Потом отходит куда-то. Что она делает? Камилла приподнялась на локтях, она слышит звяканье металла: старуха взяла рабочие ножницы и снова приближается. Камилла смотрит на свои волосы: «Нет, не хочу, нет!»

Старуха уже рядом. Но это уже не старуха, ей всего двенадцать лет. Жанна, пронизанная светом, уперев кулачки в бока, глядит на нее: «Ну-ка, поднимайся! Что это ты тут разлеглась? Ты уже большая, вставай сама!» Она протягивает свою ручонку, и Камилла, ухватившись за нее, напрягается; детская рука такая легкая… Камилле кажется, будто ее поднимают, несут, она уже на ногах.

Что же такое с ней случилось? Она посмотрела в зеркало: отражение едва различимо — солнце уходит на покой. В комнате тихо и мирно, за дверью слышно мяуканье. Камилла открыла и увидела крохотного котенка. Камилла взяла его на руки, погладила: «Ты ничего не видел, ничего не знаешь, да? И долго ты сидел тут за дверью и подглядывал?»

Зонтик лежал под столом. Как он туда попал? Камилла сказала себе, что, пожалуй, слишком много работала в последнее время. Нужно дописать письмо, собрать чемоданы. Переделать все дела одно за другим. Котенок мяукает…

— Ну-ка, давай подкрепимся! — Камилла налила молока, полное блюдечко, своему новому дружку, села и вновь взялась за перо. Прежде всего закончить письмо к нему. На чем мы там остановились?

В дверь постучали. Пришел господин Роден. Он не мог не повидаться перед отъездом на лето… Он так хотел бы сопровождать ее… Быть может, он к ней присоединится там? Он робко сидит в своем старом кресле… Его недавно назначили директором Школы искусств. Ей первой он рассказал об этом. Он теперь будет вместо Далу и сможет ей помочь…

Она не слушала его. Он смотрел вниз, на свои ноги, его словно клонило в сон.

Она так и не произнесла ни слова. Сидела на краю стола, покачивала ногами, рассматривала его. Котенок играл у больших ног Огюста.

Ее ждала работа.

8 июня 1893 года.