Камилла Клодель, женщина

Камилла Клодель: «шелковая нить»

В 1978 году никто не вспоминал о Камилле Клодель. Ее имя не стоило и гроша. В некоторых старых книгах, например об Огюсте Родене, ее порой упоминали мельком как «мадемуазель К», или «художницу». Имя не произносилось.

Двадцать лет спустя то же самое имя пролилось золотым дождем. Во Франции, в Европе, на других континентах оно знакомо всем. Иногда, даже вне связи с лицом, которое стало столь популярно благодаря прессе, кто-то упоминает ту или иную ее скульптуру. Как говорят «Пьета Микеланджело», «Анжелюс Милле», так порой ссылаются на «Вальс Камиллы Клодель». Некая дама, «в свое время» купившая одну из ее работ за 90 франков, просто потому, что сочла ее красивой, рассказывала мне, что ей предлагали миллион за ту же скульптуру после публикации моей книги, вернувшей художницу из небытия.

Так вышло, что, начиная с моей первой беседы с Пьером Клоделем, ее племянником, в один из дней 1978 года, когда мы вспомнили о ней, судьба ее ожила. Стоило только поджечь порох, и имя «Камилла Клодель» явилось, как яркая вспышка огня.

«Есть время находить и время использовать найденное…» Эти слова записаны в Библии. Я могла бы рассказать, что творилось в течение этих двадцати лет, когда всякий, кто хотел, шаг за шагом присваивал себе Камиллу, продавал и перепродавал ее, играл или не играл с нею; пьесы, кинофильмы, книги, выставки… Это было время торговцев. Но я предпочитала заново исследовать тайну ее воскрешения.

Все эти двадцать лет ее голос постоянно слышался мне, преодолевая то «разделяющее пространство», о котором писал ее брат Поль. Ибо именно Поль Клодель первым распознал гениальность своей сестры и гениально написал об этом. Написанное им глубоко западает в душу. Если бы не Поэт, который оставил следы на песке страниц, могла ли я представить себе столь точно облик его сестры, позабытой всеми прочими, но привлекшей меня?

Эта книга оказалась чем-то подобным раствору химиката, который проявляет негатив, именуемый Жизнью. Что она означала? Для кого предназначалась? Камилла ли побудила моего отца взять меня с собой на представление «Золотой головы»? И при чем тут фотография Камиллы, единственное украшение комнаты Алэна Кюни, переводчика? Я увидела ее, еще не зная имени; почему это лицо так привлекло меня, девчонку-подростка, какой я была тогда, — неужели я предчувствовала, что однажды услышу потаенный призыв? Часто тревожила меня мысль о том, как давно сошлись наши с нею дороги.

Пока кипела шумиха, поднятая ею, пока взлетали цены и шли условные «процессы» над Полем Клоделем и Огюстом Роденом, и ворошились дела вчерашние и сегодняшние, я хранила молчание. Я чувствовала дружескую руку на своем плече: Она стояла рядом, безмятежная, бессмертная Эвридика. У нее не было более возраста, но я слышала ее звучный смех.

— Мне дела нет до анекдотов! — шепнула она. — Интересны ли нам семейные неурядицы Эсхила, не исчезает ли физиономия доктора Гаше в слепящем сиянии солнц Ван Гога? Мир сложил цену Камилле Клодель. Это пройдет, как проходит все. Я еще не завершила свой путь. Мне еще предстоит стать бесценной. Однажды я достигну той высоты, о которой говорил учитель Хокусай. Однажды все прояснится и оживет. Вспомните его слова: «Когда мне исполнится сто десять лет, все будет у меня получаться живым, любая точка и линия». И никто более не сможет купить меня. Лицо мое навеки запечатлится на льняном покрове, как у Микеланджело. Вы возмущаетесь тем, что могила моя исчезла и тело улетучилось. Но ведь именно в этом залог воскрешения! Теперь лишь мои творения будут свидетельствовать обо мне в этом преходящем и обманчивом мире. Искусство непрестанно вопрошает Вечность. Вы хотите поговорить обо мне? Присядьте и молча поглядите на мои работы, потратьте на это час, и другой, и еще… Нынешние скульпторы, Александра Лазарева, Жан-Пьер Реньо, женщины и мужчины, работают, как я когда-то, в молчании, в самоотречении. Они, как и я, сберегают секрет шелковой нити, а для того, кто им владеет, ничего не значат ни тюрьма, ни приют для умалишенных, ни даже смерть…

Я прислушивалась к ее речам. В Индии есть струнный инструмент под названием «тампура», напоминающий с виду большую балалайку. Если вы коснетесь ее струн рукою, они не отзовутся. Какая-нибудь кастрюля дала бы лучший звук. Струны зажаты деревянной колодочкой, однако они ждут своего часа, терпеливо, молча, как скульптуры Камиллы. Потом приходит влюбленный, берет тампуру и, обвязав легчайшей, почти невидимой шелковой нитью и струны, и деревянный зажим, начинает терпеливо искать ту единственную, заветную точку, где возникает резонанс, где и шелковая нить, и струны, и дерево рождают аккорд столь трудно уловимый, что лишь аскетический труд и любовь позволяют распознать его. Тогда музыка становится слышна миру.

Тампуру можно купить за деньги, но, не зная секрета шелковой нити, нельзя услышать ее голос. Это касается любого искусства. Обладание скульптурой или живописным полотном ничего не дает само по себе.

Тогда я вновь подумала о «Шакунтале», о творении Камиллы, вдохновленном индийской легендой. Чем привлекла ее Индия и эта бесконечная история о бесконечной любви?

Наступает день; я вижу, как примирились брат и сестра, как они идут рядом. Склонившись к ее ногам, он бережно надевает ей тонкий башмачок, чтобы она снова могла танцевать, не хромая, на предстоящем большом балу. Я оставляю их, но на прощанье они говорят мне, как называют в Индии ту шелковую нить. Она носит имя Гита, что значит Жизнь.