Камилла Клодель, женщина

Живописный магазин

«Я был уверен, что произведения моей сестры вам понравятся. Бедная девочка больна, и я опасаюсь, что проживет она недолго…

Несмотря на всю одаренность, жизнь принесла Камилле столько забот и тягот, что в продлении своих дней она не видит смысла…»

Камилла подняла голову:

— С 4 по 16 декабря? — Она попыталась приподняться. — Я хочу туда пойти!

Эжен Бло пообещал устроить большую ретроспективную выставку всех ее работ. Их будет тринадцать. Камилла рассматривает макет плаката, который он ей принес. Она лежит в постели, руки у нее еще дрожат, лицо бледно и измождено.

Она откинулась на подушку, улыбаясь, словно маленькая девочка, которой пообещали сделать чудесный, давно ожидаемый подарок. Но в глубине души у нее что-то оборвалось, погасло.

Ее одели, помогли подняться. Собрались все: и немногие друзья, и брат. Мелани подала ей одежду. Эжену Бло пришлось подыскать туалет, подходящий для этой большой Выставки. В качестве консультантки привлекли госпожу Морхардт. Но Камилла представляла себе давнюю мечту — чудесное платье цвета огня. Никогда, никогда у нее не будет такого! Только зонтик, а на что он годится сам по себе?

Тихим голосом она распорядилась, чтобы ЕГО не допустили, не допустили на выставку. Ах нет, это было бы слишком просто. Нужно было бы прийти пораньше. Не сейчас, только не сейчас. Вообще не пойти…

Сегодня она возьмет красивый красный зонтик.

Камилла отталкивает руки, готовые помогать, осматривает себя. На ней темно-синее платье.

— Вы помните мое последнее письмо? — говорит она Асселену. — «Я — как Ослиная Шкура или Золушка, меня поставили выгребать золу из очага, но я даже не могу надеяться на появление феи или очаровательного принца, которые должны были бы превратить мою шкуру или присыпанные пеплом лохмотья в наряд цвета зари…» Благодарю вас. Оказывается, принцы изредка появляются. Вскоре я познакомлюсь с ними!

Потом она повернулась к Полю и шепнула ему на ухо:

— Как бы мне хотелось показаться тебе хоть разок в шикарном туалете! Во всем красном!

Камилла принимается обильно пудрить лицо, шею — кожа ее чуть-чуть увяла. Пудры слишком много, она сыплется на платье, теперь придется чистить его щеткой. Камилла тихонько рассмеялась:

— Неловко вышло! Я никогда не умела как следует одеваться…

Она всегда жила, как мальчик, общалась только с мужчинами.

— Что ты сказал, Поль? Ах, да! Женскими хитростями я никогда не владела. Да, Поль, только скульптура!

Голос ее звучал хрипло, казалось, будто груда камней перекатывается у нее в горле. Поль пожал плечами. Сестра продолжала говорить. Все слушали сидя. Асселен, наклонившись, помогал ей натянуть высокие ботинки. «Она больна, совершенно больна!» Камилла не хочет надевать ботинки, она привередничает, болтает ногами под носом у бедняги Асселена.

— Правая или левая? Добрая или злая? Скромная или распутная?

Асселен отбросил правый ботинок, берется снова за левый, меняет их еще раз. Он не осмеливается придержать лодыжки, мелькающие у него под носом.

— Господин Асселен не сумеет, не сумеет…

Отец должен быть там! Он приехал издалека, чтобы побывать на этой выставке. Она счастлива свидеться с ним. Для его возраста это была долгая поездка. Ему семьдесят девять лет. Она беспокоится: «Ты уверен, что папа перенесет дорогу? Я так хочу повидаться с ним!» Поль заверяет, что все будет в порядке.

— Да посидите же спокойно, мадемуазель Флобель, этак я вас вовек не причешу!

Бедная Мелани! Ей так же трудно правильно произнести фамилию «Клодель», как ее щетке справиться с шевелюрой Камиллы. Пряди скользят, рассыпаются, закручиваются вокруг пальцев, стоит только зазеваться. Мелани впадает в уныние.

— В жизни не видала ничего подобного! И лицо ваше тоже… Ну хоть малость краски добавьте!

Камилла взяла баночку с румянами, протянутую ей Мелани. Она окунает палец в румяна, облизывает его, выпучив глаза, снова набирает румян и мажет нос Асселена, который все еще трудится над ее ботинками. Он поднимает на нее взгляд, но не сердится. Никто не реагирует на эту выходку. Эжен Бло думает, что они опаздывают на выставку. Ну и пусть! Эту выставку организовали специально для нее. Ей осталось жить так мало! Бедная женщина, ведь она еще молода! Полю неловко. Ему холодно, он вспоминает о той, которая оставила его одного в Китае, о которой у него давно уже нет известий. Ей тоже были свойственны грубые выходки, приступы лихорадки, неудержимого смеха. Их отсутствие, их присутствие — одинаково невыносимо!

«Ками-и-и-илла!» Перевернут все в вашей душе вверх дном, но не забудут помахать вам чистым носовым платочком.

Но что здесь происходит? Камилла встала на ноги. В чем дело? Ей дали несколько мгновений на шалости, дерзости, красивое платье, ботинки, прическа, румяна на носу Асселена… Ей все позволяют, со всем согласны. А Бло даже не осмеливается поторопить ее, вопреки обыкновению. Они опаздывают, а он ничего не говорит. Так вот в чем дело… Поль, а если бы я тут вздумала все перевернуть вверх дном, вы и тогда бы не возмущались? И не стали бы ни сердиться, ни смеяться?

Она все поняла. Она скоро умрет, и окружающие в этом уверены. Нужно было устроить выставку с 4 по 16 декабря 1905 года, поскорее, пока она…

Камилла ничего не сказала, только взяла носовой платок и прижала к сердцу. Они не забыли даже купить ей вышитый носовой платок! Вспоминаются вышивки, которые Луиза бросала на кровати в Васси.

— Теперь я буду очень-очень благоразумной, просто пай-девочкой. Пожалуйста, зашнуруйте мне ботинки, господин Асселен, я постою тихо, даже не пошевельнусь!

Она оперлась о стол и умолкла. Маленький скворец, кончена твоя история.

Перчатки. Капор. Накидка. Ее укутывают. На улице уже фыркают лошади. Она молчит — она унеслась далеко…

Лошади идут шагом. Они везут умирающую принцессу. Шагом, шагом. Поль сидит напротив сестры. Она исчезла на несколько минут из этой жизни. Последняя жалоба дочери короля…

Лейтмотив гремит в ее голове. Упряжка идет шагом. Она позволяет им увезти себя. Кучер придерживает лошадей, они движутся осторожно. Камилле вспоминается темп похоронной процессии; мимо проходит катафалк, и никто не обращает на него внимания. «Она была художницей, довольно одаренной…»

— Поль, почитай мне то, что ты недавно написал в Вильневе. Мне так этого хочется… Расскажи, как ты…

Ей трудно говорить. Ее душат слезы, мешает стук копыт, сказывается переутомление.

— А какое будет название? Знаешь, мне нравятся названия, которые ты даешь… «Золотая голова», «Скупой», «Леши Элбернон». Леши, Лаки-счастливчик, Лаки…

— Я назову это «Раздел полудня». Я использовал там конец того отрывка, ты помнишь — «Преждевременная смерть»… — Он смущенно осекся. Она помнит: ему было двадцать лет, и он не хотел, чтобы она читала, разорвал листок…

Экипаж резко остановился возле уличного фонаря.

«Большая выставка Камиллы Клодель». Камилла читает афишу у входа: слова «ретроспектива» там нет. А ей так нравилось это слово, оно как будто означало возвращение в прошлое. Но эти люди не рискнули обратить время вспять. Можно двигаться вперед, можно назад. Как там называется это новое изобретение? Она читала об этом в газетах. «Живописный магазин»… нет, не то! «Кино»… ах, да, это длинное слово: кинематограф. Там все движется. Она прочла статью с увлечением.

— Простите, я забыла… Отвыкла немного, — Камилла улыбнулась. Нужно снять капор и накидку. Накидка засыпана снегом. Оказывается, на улице идет снег. Теперь перчатки. Кто-то уносит ее одежду. Ей сразу становится холодно.

Значит, кинематограф. Найден способ запечатлевать движение. Вот чем завершились ее бесконечные дискуссии с Роденом поздними вечерами в Кло-Пайен!

«Маршал Ней» работы Рюда. В нем кроется тайна жеста, воссозданного художником. Присмотритесь: отдельные части статуи, связанные воедино, передают последовательность моментов. Так создается иллюзия реального движения.

— А фотография?

— Фотографии, изображающие людей в движении? Но они всегда выглядят неподвижными. Как будто люди застыли на одной ноге или вдруг охромели…

— А три акта «Отплытия на Цитеру»? Помнишь…

Нет, она ничего не помнит.

— Ками-и-лла! Друзья тебя ждут!

«Живописный магазин» великолепен. Эжен Бло уводит ее. Начинается неизбежная и раздражающая церемония: «Господин Роже Маркс? Очень приятно!» — «О да, это ваш друг. Здравствуйте!» — «А вы… о, простите, ничего… Вы здесь! Не стоило вам беспокоиться!» — «Как-как? Ну конечно, я слышала о вас, господин…» «Да, я вижу. Ваша подруга. Ей нравится скульптура, верно?» — «О нет, не угадали. Да-да, она сама художница. Трудно ли? О нет, знаете ли, когда любишь…» — «Господин Мирбо! Я хотела бы поговорить с вами где-нибудь в спокойном уголке. Что? О, сударь…» Кто это может быть? «Ехали из такой дали? Стоило ли тратить силы?»

Отец? Где отец? Она ищет его взглядом. А Поль, он-то где? Он должен знать про отца…

— Весьма польщена, госпожа графиня.

— Она поэтесса…

Эжен Бло ликует. Никогда еще у него не было такого стечения публики. Он наверняка многое продаст. Хорошая идея пришла ему в голову с этой выставкой!

— Женщина-художница. Нет, есть и другие. А вы пишете? Это тоже трудно?

— Что-что? Ах, да, Матиас Морхардт. Да, я его приму. Он один?

— О, господин Фенайль, как вас отблагодарить за все это…

На мадам Фенайль шелковое платье — узкое, облегающее.

(«Камилла, не разглядывай людей в упор. Это невежливо! Но, мама, посмотри, какое платье!»)

— Это уродливо, вы не находите? Как она может в таком ходить? Она похожа на японку, правда?

Мадам де Фрюмери поджимает губы. Она похожа на старый финик, позабытый прошлым летом в буфете.

— Кажется, это работа нового кутюрье, как там его — Пуаре? Что за имя!

Камилла не прислушивается. Камилла не отвечает: на мадам Фенайль красивое красное платье. Невероятно! У мадам Фенайль есть такое платье. Красивое. Красное.

— Вы быстро утомляетесь. Выпейте чего-нибудь.

Прямо как в цирке! Там за артистами вот так же ухаживают. Не хватает лишь финального прыжка.

— О нет, не стоило затевать. Честное слово, не стоило. Вы их все уже знаете. Поймите, я не сделала ничего нового!

Она еще не видела своих работ, только заметила мельком в просвете между двумя фраками, тремя платьями и чьей-то шляпой.

Тринадцать статуй. Ага, вон там — кусочек «Умоляющей»! Нет, опять ничего не видно. А как же остальные? Если так пойдет и дальше, она поступит как все — купит каталог «Тринадцать скульптур».

— Дорогой Камиль Моклер, спасибо вам за вашу статью…

— Ох, Габриэль, Габриэль Реваль, знакомьтесь — Камиль Моклер. О да, разумеется, вы знакомы. Я такая рассеянная… Я говорила, что…

Она переходит от одного к другому. Ах, вот и «Зрелый возраст»! Она все еще стоит на коленях.

— А, вы здесь, господин Морис! — его высокая и худая фигура всегда напоминала ей отца.

Отец вряд ли приедет. Что с ним могло случиться? Шарль Морис, дорогуша, здесь, со всеми его порывами, громами и молниями, отказами. Женщины и мужчины, все здесь.

Камилла поискала глазами Октава Мирбо. Ей хотелось немного посидеть и поболтать с ним. Ей нравится его взгляд на вещи. Порой он бывает суров, подарков не преподносит. Вот он, стоит поодаль, с графиней де Ноайль; усы его морщит улыбка. На мгновение его глаза останавливаются на Камилле. Она читает взгляд: «Не сравнивай себя с нею. Внимание! У графини есть деньги. У тебя — нет».

Две женщины-художницы! Но одни вверху, другие — внизу. Кто-то наступил ей на ногу. Теперь она хромает, бедняжка, колченожка. Нога действительно болит. При Родене ее это никогда не беспокоило. Нет, о нем думать нельзя. Вот Морхардт, она еще с ним не виделась. Франсис Жамм машет руками поверх дамской шляпы — и какой шляпы! «Шпильки колются, перья топорщатся, кружева волнуются!» Господин Жамм отчаянно пытается исполнить танец-пантомиму вокруг этого натюрморта. Камилла не понимает его. Тогда он прибегает к более сложной тактике: заставить толстую даму повернуться, столкнувшись с нею. Метод поворотной двери, знаете? Она углубляется в толпу, нажимает. Но мастодонт крепко вцепился в жертву:

— Ах, господин Жамм, как я рада! А что, разве?..

Камилла улыбается ему. Он приветливо склоняется к натюрморту — «перья, плоды»… Ей нравится, с каким вниманием он относится ко всему живому. Всегда внимателен, всегда готов слушать… Мало кто умеет слушать всегда, что бы ни случилось…

— Я восхищен тем, как воплощены эти чудесные мотивы потаенных снов, одушевленные гением вашей сестры!

Милый Франсис! Милый Поль! Они пытались оградить ее от Родена. А Роден готовится к новой атаке. Не думать о нем! Поль нанес ему жестокий удар, опубликовав свою статью: «…карнавал ляжек… нижние фигуры как будто выдергивают зубами свеклу из грядки». Весомый удар. Поль умеет писать. У него такие выпуклые образы. Многие смеялись, перечитывая статью: «Господин Роден нацелился задом на возвышенные звезды»!

Люди смеялись, а у нее ныло сердце. Не против него направляла она свои попытки самоутвердиться. Она не хотела зла ему, учителю. Но зачем он ополчился против ее большого «Персея»? Зачем оставил у себя мраморную «Клото», когда они с Морхардтом недоумевали, почему она до сих пор не поступила в Люксембургский музей? Что стоит за этим? Некий призыв к ней? Но между ними теперь возможна лишь неумолимая ненависть. Он — знаменит, захвален, окружен женщинами. Она — умирает. Кто сможет сказать, кому досталась лучшая участь? Камилла уже не могла сама дать ответ. Милый Франсис! Он понял суть их отчаянного противостояния. «Удары побежденного боли не причиняют». Господину Родену предстояло жить, Камилле — агонизировать.

— Милый Франсис! Когда вы стояли позади той дамы, весь в перьях, казалось, будто вы — настоящий мушкетер!

— Камилла, приехал ваш отец. Один, без этой дамы. У него нет…

Недослушав, она бросилась наперерез через толпу. Приехал старик семидесяти девяти лет, приехал ее отец.

Луи-Проспер сидел у входа, покуривая сигару. Глаза его сияли, в морщинах на лице залегли синие тени. Погруженный в мечты, он ждал, когда появится дочь. Ему вспоминался Вильнев, разговор на рассвете, — взвинченная, плачущая девочка-подросток с гривой непослушных волос. И снова он прижимает ее к груди — здесь и теперь. Франсис оставил их одних. Старик в отставке, он держится немного отстраненно, высокий лоб, а полупрозрачные руки — как цветок, источающий аромат гордости.

Высокий силуэт постепенно тает в белой дымке. Слова так и не были произнесены. Он берет шляпу, трость, пальто. Сутулится сильнее, чем прежде. Он не захотел, чтобы дочь его провожала, — из целомудренной сдержанности. Папа, обернись! Обернись еще раз! Они даже не поцеловались на прощанье. На улице валит снег. Кто-то придерживает дверь. Папа! Сколько было ссор и споров… Мы — два корабля, захваченных одной и той же бурей! Погоди, помедли еще немного! У входа останавливается темный экипаж. Лошади — будто из погребальной процессии. Из ноздрей валит пар. Отец зажигает очередную сигару. Он — мужчина, но старость одолевает его. Две головы, склоненные друг к другу. Потрескивание дров в очаге. Отец садится в экипаж. Он уезжает. Лошади трогаются с места, щелкает бич. Снег валит все гуще. Камилла не успела сказать отцу, что любит его. Он помахал рукой — это знак прощания? Нет, он просто стряхнул пепел с сигары. Эту руку она запечатлеет в памяти. Серая, серебристая, в пятнышках, белая. Сверкающие искорки снега. Все остальное черно.

— Вы простудитесь! — Франсис окликнул ее. Что она делает там, на тротуаре? — Пойдемте же!

Франсис подал ей руку. Камилла вспомнила Клода Дебюсси и вальс под снегом. Она постоянно смешивает их друг с другом. Прошлым летом Поль представил ей молодого поэта, с которым он путешествовал по Пиренеям. А потом Франсис обратился в католическую веру. Поль и Франсис — зрелые мужи, обоим по тридцать семь, но оба утратили почву под ногами — в одно и то же время, по одной и той же причине. По вине женщины, из-за женщины. Господи, а этим летом был Ортез!

— Дела идут неважно.

Франсис пожимает ей руку. Она забыла обо всем.

«Большой Живописный магазин». Она больше не хочет поддерживать их болтовню. Она даже видеть их не хотела, ждала только отца. Сказался ли ночной холод, а может, выпитое шампанское? Она пила — слишком много пила, может, два бокала, а может, и десять. Кто-то наливал, она выпивала, вот и все. Ее скулы залил густой румянец. Мелани была бы довольна. Она говорила, что зайдет поглядеть на камушки мадемуазель Флобель. Франсис сжал ее пальцы. Жизнь перевернулась вверх дном. Камилла, твой выход! «Бац, бац!» — марионетка. Большой зал, где слишком натоплено, руки их разъединились. Яванские куклы. Колыхание теней. Танец начинается…

Позор! Пощечины! Примирение.

Она выносила их достаточно долго. Аньес де Фрюмери, «скульпторша» или «скульпторка» с ее пятью статуэтками болтливых кумушек! Вон она там расхаживает важно, как пава.

Анри Кошен! Епископ Коншон! Это было нетрудно, она знала. Раскупорить бутылку шампанского. «Пью за талант мадемуазель Клодель!» — «А я — за ваш, Кошен. Господина Родена здесь нет, зато подражателей я вижу сколько угодно!»

На что ей жаловаться? Ведь она была главной одалиской в гареме мэтра! Фавориткой! А Анри Марсель сказал: «Ее Персей — рахитичный герой, а сама она типичная вульгарная мегера».

«Посмотри-ка, какой красавчик попугай! — Камилла останавливается рядом с ним. — Старый облезлый ирокез, посмотрел бы ты на себя! Просто метла с длинной ручкой. Годится только мусор мести. Ну, продолжайте же…»

— Я тебе об этом говорил. — Рослая фурия делает оборот. Анри Марсель наконец-то увенчан. Суета сует…

— А вы как думаете, дорогой Ромен Роллан, что такое красота? Женщина, которая на коленях умоляет, чтобы ее не покинули? Мое сердце, униженное, окаменевшее навеки? Я была нагой, господин Роллан, нагой, и стояла на коленях.

— Вам не понравился «Зрелый возраст» — вы в своем праве. Но избавьте нас от слишком легких суждений! Некоторая доля достоинства вам самому также не помешала бы, раз уж вы пишете критические статьи. «Слишком отчетливо ощущается привкус карикатуры на гений Родена». Вы метко стреляете, господин Роллан. В упор.

Она подошла к нему, посмотрела ему в лицо ясными глазами и сказала это. В упор.

Эжен Бло уже спешит ее увести. «Не нужно скандала!» Он прав. Это — его выставка. Его вечеринка. Вы рассчитываете что-то продать, не так ли, господин Бло? Я — лишь бесплатное приложение. Вы со мною полностью расплатились, даже вдвойне, правда?

Господину Бло становится страшно. Щеки ее пылают, в глазах металлический блеск, лицо бескровное. К счастью, Жамм придерживает ее, а сейчас еще и Поль придет.

Вдруг окружающие исчезли из виду. Вокруг — не меховые одежды, а шкуры, это звери гогочут вокруг, наваливаются на плечи, изгибают шеи, трутся о лодыжки. Пушнина бомонда! Съедена, изгрызена, изъедена молью.

Господин Бло не успел ее удержать. Камилла кричит:

— Приглашаю всех ко мне в мастерскую! Завершим вечер там. У меня есть шампанское! — Она обернулась к издателю: — Как раз перед выходом я попросила Мелани, чтобы купила выпивку. Вы ведь сами выдали мне аванс, помните? Специально для моей выставки. Нужно это отпраздновать. Я вас жду!

Перчатки, капор, накидка! Франсис поддерживает ее. Она вырывается: разве не может она идти сама? Эжен Бло провожает ее до экипажа. Метель усилилась.

— Передайте Полю, чтобы подъехал ко мне. Сейчас он провожает отца.

Папа уехал! Камилла вздыхает.

Мужчинам холодно. Лошади ждут, метель засыпает их. Кучер, закутанный до самых глаз, уже ничем не напоминает человеческое существо. Камилла вслух, громко перечитывает текст афиши:

— «Большая выставка Камиллы Клодель. С 4 по 16 декабря 1905».

Эжен Бло удовлетворен. Хорошая была идея.

— Вы счастливы?

Камилла сосредоточенно смотрит на утоптанный снег у себя под ногами.

— Слишком поздно, господин Бло.