Камилла Клодель, женщина

Зрелый возраст

— Вот и славно, мамзель Камилла, вы делаете успехи. Скоро будете петь со мной на пару. Я и сама там кое-какую деньгу зашибаю, а уж вдвоем… А ведь еще и приработки бывают!

Мелани довольна. Ежели б мамзель Флобель послушалась ее раньше, уж она бы тут не торчала. Вот уж несчастье с этой девушкой! Она же еще и красивая к тому же. Все продала, в квартире ничего не осталось. Даже личные вещи ушли.

— Ну, погодите, вечерком я вам персиков принесу. Я в деревню поеду, привезу. И овощей тоже. Оставлю у вас. Время от времени нужно подкрепляться!

Камилла обняла ее — она очень любит Мелани.

После того Салона, после «Бальзака», Камилла уже дважды меняла квартиру. Сперва переехала в дом 63 по улице Тюренн, потом дом 19 на набережной Бурбон. Ей там было хорошо. Высокие стены, Мелани, пустая мастерская. Верно, она все продала. «Фру-фру!» Обязательно нужно будет хоть немного заняться хозяйством. Нынче же вечером. Сейчас она занимается скульптурой. Своей большой статуей. Уже шесть лет она думает об этом: все кончено, все пропало — колоссальная марионетка!

Она повязала голову платком, чтобы не пачкать волосы. Она распевала «Фру-фру!» Она чаще смеялась теперь — она снова работала над своею большой скульптурой.

Камилла работает. Отдаленный уличный шум заглушается энергичным стуком молотка. Ей еще нет сорока. Она еще хороша собою, крепко сложена и занята большой скульптурой. Она обнаружила, что у нее еще вся — ну, почти вся — жизнь впереди. Хокусай по-настоящему начал работать в шестьдесят. Он считал все сделанное до того детским лепетом. Камилла стучит молотком. Ей не мешает то, что старая блуза малость порвалась, что башмаки растоптаны. Она ищет. У нее теперь есть время.

Поль снова уехал в Китай. Совсем окитаился, право! Он стал еще более немногословным, еще более замкнутым, чем прежде. Прожив во Франции год, только год, он однажды объявил, что уедет на некоторое время. Камилла знала: он отправился в Лигудже. Он хотел стать монахом.

Камилла не могла больше читать газеты. Там то и дело мелькали фотографии Родена, его имя. Она заканчивала изготовление его бюстов… До чего тошно! Приходится расплачиваться до конца! Матиасу Морхардту нужны были десять бюстов. Она находила Родена уродливым, морщинистым, претенциозным.

В ее утомленном мозгу друзья, поддерживавшие ее, смешивались с теми, кто собирал подписи в пользу капитана Дрейфуса. Она ненавидела их всех. Ведь это она, а не Дрейфус, сейчас за решеткой! Но никто, никто не приходит ее защищать! А господин Роден все продолжает жаловаться. Ему нужно помочь! Все, кому не лень, сразу за это берутся! Во всяком случае, весь бомонд!

А между тем господин Роден вздумал добавить к списку подписчиков на статую Бальзака имена Форэна и Рошфора, отъявленных антидрейфусаров, поскольку боялся ввязаться в политические дебаты! И сразу: «Он не хочет заниматься Делом!» Никогда не угадаешь, что людям не понравится!

А она-то, которую Морхардт так часто попрекал: «Как вы можете не интересоваться общественной жизнью? Возьмите хоть господина Родена — у него все друзья дрейфусары!» — она теперь посмеивалась. Можно вообразить, как вытянулись теперь их физиономии! Колоссальная марионетка! Она, во всяком случае, не струсила.

Только Клемансо обошелся с ним грубо: раз уж господин Роден опасается, как бы в списке подписчиков не оказалось слишком много друзей Золя, то он, Жорж Клемансо, вычеркнет свое имя из списка тех, кто хочет поддержать скульптора. Так было написано черным по белому в «Заре».

Нельзя иметь сразу все, господин Роден. Вам бы следовало кое с чем смириться, право! А он не хотел платить. Ну что ж! У нее вот нет ни Почетного легиона, ни наград, ни парадного цилиндра! Ах, давно прошли те времена, когда они вдвоем смеялись над возмущенной публикой!

«Орден Почетного легиона можно купить. И другие награды тоже, разве вы не знали? Для этого нужно только обратиться к господину Даниэлю Вильсону. Ну как же, он — зять президента Республики. Конечно же…» Все осталось по-прежнему. Даже Роден поддался! Несомненно, он к этому не стремился, и сейчас наверняка в разладе со своей совестью. Скульптурой он больше не занимается. Приемы, интервью, женщины, путешествия, награды, официальные бюсты, как отказаться от всего этого? Ей бы взять его за руку да увести, попробовать еще раз. Так они бы спасли друг друга…

Браво, господин Роден!

«Художнику, как женщине, приходится оберегать свою честь», говаривал он. Хорошо сказано. Но как же он заберет свою работу, если она еще не оплачена!

У нее самой нечего было есть, и приходилось продавать даже чужие вещи. Анри Лероль, дорогой друг Лероль, когда-то подарил ей картину в память их общей дружбы с Дебюсси. Она любила эту картину, часто рассматривала при разном освещении на протяжении дня. Но однажды и с картиной пришлось расстаться. Она объяснила ему, в чем дело. «…Вы, конечно же, простите меня, вы ведь знаете, на какие безумства способны художники, когда их загоняют в угол»… По доброте своей он поставил свою подпись на полотне внизу, чтобы можно было продать ее подороже. В жизни не испытывала она подобного стыда. Она не просто была повержена во прах, ее сердце рвалось надвое! Смертельно опечаленная, она не могла отвести глаз и, объясняясь, все смотрела прямо в лицо старому другу Леролю.

Тогда стояла весна. Ближе к вечеру она пошла в Медон. Ей хотелось застать «Бальзака» у него дома, врасплох, хотелось понять. Она готовилась отрезать еще частичку своего сердца, последний крошечный кусочек — эту картину.

Камилла поднималась по крутой дорожке к Медону, к вилле Бриллиантовой. Сумерки, птичье пение, затихающее и потому особо сильнодействующее, пронзающее душу… Вот и холм, который в газетах обозвали Долиной Цветов. Десятки раз она читала и перечитывала ее описание, и теперь не могла ошибиться. Вилла «Бриллиантовая» — на самой вершине.

Камилле становилось все труднее дышать. Птицы теперь громко вопили — видно, поссорились. Время, дорога — все постепенно теряло очертания. Ноги вязли в дорожной грязи. Наконец вилла открылась перед нею. Камилла свернула и пошла наискосок, срезая дорогу.

Она была похожа на тех цыганок, которые бродят по деревням. Она — воплощение молодости! На мгновение входит незнакомка в вашу жизнь и скоро уходит, но это — ваша судьба и надежда. У нее на руках нет ребенка. Она идет широким шагом, голова гордо вскинута, как у странствующей принцессы. Где находится ее королевство? Откуда явилась она? Собаки не лают, почуяв ее, страх сковывает их. Большая волчица, она идет навстречу надвигающейся ночи. Глаза ее горят, юбка вьется вокруг крутых бедер. В свете восходящей луны, белой луны, она как будто выпрыгивает из земли, появляется и вновь исчезает. Она идет вперед решительным шагом сенокосца. Пышные волосы колышутся за плечами. Она остановилась, пригнувшись, великолепный зверь настороже, и глаза дикой кошки пронзают мутный сумрак.

Тот, к кому она шла, — рядом, темный сутулый силуэт. Он спотыкается. Нет, это не он! Это невозможно! Ему, кажется, плохо? Он вот-вот упадет! Камилла окликнула его тихо, тихонько, словно охотничий манок: «Господин Роден!» Он не пошевелился.

— Господин Роден!

О господи, он же сейчас рухнет наземь! С громким криком Камилла выскочила из ложбины, где пряталась, готовая поддержать его, помочь.

— Огюст!

Он резко обернулся, и они столкнулись лицом к лицу. Губы его растянула блаженная ухмылка. Те же брови, волосы, лоб, всклокоченная борода — но это не он. Все здесь — и все не то. Это — пародия, карикатура. Она отпрянула, ошеломленная. Это — его сын! Его сын, Огюст Бере! Нет, только не это… Не этот пьянчуга, который тянет к ней руки, хочет схватить, похотливо скалясь. Она исчезла.

Наверху, на вилле Бриллиантовой, зажгли свет. Между тем еще не стемнело. Что за неразбериха? Звон посуды, стук кухонных ножей — как у маменьки в Вильневе… Каштановая аллея, королевская аллея, ведущая к дому в стиле Людовика XIII, к дому из кирпича, окаймленного белым камнем. Белый камень… Камилла немного стушевалась.

Человек, которого ей все еще хочется любить, вышел из дому. Камилла различила приближающийся контур его фигуры. Ежевечерне он выходит посмотреть на своего «Бальзака».

— Огюст, котик, ты простудишься!

Это голос Розы. Роден обернулся. Камилла успела уловить взгляд, разглядеть голову, лоб, прекрасный рот, трагическую маску лица. Мгновенно ее зачарованное сердце взрывается болью. Заметил ли он ее? Она вроде бы скрылась достаточно быстро… Может, из-за нее он стоит так неподвижно, словно пораженный молнией? Камилла бросилась в гущу растущего рядом кустарника.

А вот и Роза с пальто в руках, небрежно причесанная, худая…

— Оставь меня в покое! Я устал… Мне нужно подумать. Я хочу подумать!

Лицо его синевато-бледное, Камилла с трудом узнала его. Он стал язвительнее, злее. Роза стояла в двадцати метрах поодаль. Он обернулся к ней.

— Ты собачку выгулял, котик?

Роза подошла к нему, набросила пальто на плечи, повела к дому. Прошла секунда — ужасающая, как вечность. Вновь настала тишина. Последний акт.

Камилла ушла оттуда медленным шагом, с растревоженной душой. Тридцать семь лет, почти тридцать восемь…

Три года назад она видела это! Эту же сцену, точно такую! «Зрелый возраст», или «Дороги жизни». Она показала в скульптуре то, что еще только предстояло увидеть. Она тогда даже ничего не подозревала. И вот это случилось! «Человек, уводимый старостью, мерзкая фигура компромисса, удобство с обвисшими грудями» — в таких словах Поль описал эту жалкую состарившуюся парочку. Ей было смешно слушать. Он так внимательно рассмотрел обе фигуры, особенно мужчину.

«Есть время, чтобы находить, и время, чтобы использовать найденное, говорит Экклезиаст, — Поль обратился к ней с нежностью. — Ты была находкой, сестричка!»

Никогда не чувствовала она такой близости к брату, как в тот раз. Он готовился к отъезду в Лигудже через месяц. Он сжег корабли, сорвал якоря, он отказался даже от творчества; обобранный начисто, он готовился идти вперед. Он, ее брат Поль, был готов вступить в монастырь Лигудже…

Он так и застрял в Китае! От него не было вестей уже много месяцев. Сестре он по-прежнему писал изредка и понемногу. Но что там делается? Знакомые, приезжавшие оттуда, при встрече отвечали уклончиво: «О да, у него все в порядке! Здоров ли? Как сказать!» Камилла чувствовала, что все они что-то скрывают. Она ждала возвращения брата с беспокойством. Ему скоро тридцать семь, ей идет сороковой год. «Фру-фру!»

Уже три часа дня. Господи, а как же хозяйство? Она отложила инструменты, прикрыла гипс и, повязав волосы платком, взялась за тряпку. Нужно вытереть пыль!

Она простая женщина, и всегда была такой. Между монастырем и успехом в обществе лежала скромная повседневность. Ее ремесло скульптура. Ну, она и взялась за работу. Вот и все. Не было никаких других объяснений, никаких тайн, ни мечтаний, ни кошмаров. Ничем нельзя было объяснить то, чего нет. При чем тут натура, при чем тут гений? Она создала «Зрелый возраст» за два или три года до того, как господин Роден впал в маразм. Она сделала маленькую статуэтку женщины, стоящей на коленях, чтобы избавиться от чувства униженности. Нет, все эти объяснения не годились!

Она прежде думала, что после разрыва с ним забросит скульптуру. Ничего подобного. Все кончилось между ними, не так ли? А она работает по-прежнему. Видно, и до самой смерти работать будет. Она научилась этой полезной штуке — великому терпению.

Была в ее жизни простая человеческая нищета, были заботы о том, как сделать отливку для капитана Тиссье, купившего у нее «Зрелый возраст», был аванс, который следовало вернуть г-ну Фенайлю, и литейщик Рюдье — тот, который обслуживал Родена, — с его расценками: шесть тысяч франков. Слишком дорого! Вот такие у нее были проблемы.

Она участвовала в выставках почти каждый год. Новых скульптур было мало, но она сама высекала их из камня, отливала из бронзы, — и продавала по смехотворно низким ценам. И раз за разом ей кадили фимиам — и ранили. «Совершеннейший образ женского гения», «пародия на гений Родена» — это фразы дорогого нашего Ромена Роллана; можно вообразить, будто он ее высоко ценит, этот тип! Камиль Моклер: «На протяжении десяти лет она выставляет произведения, которые принесли ей признание и ввели в список тех немногих, трех или четырех, скульпторов, которыми могла бы гордиться наша эпоха…» Нужно заплатить за яйца, судебный исполнитель Адонис приходит все чаще. Да что с того!

Она старалась улаживать каждое дело своевременно. Комиссионер в первый день нового года, рабочие, хорошие, встречались все реже и брали за работу все дороже, — немногие оставшиеся друзья. Были, конечно, Матиас Морхардт (впрочем, ей все труднее становилось выносить его присутствие: ведь он друг господина Родена!) и Эжен Бло, новый издатель, взявший на себя продажу ее скульптур и личных вещей; господин Фенайль время от времени пробовал заказывать ей маленькие статуэтки; а еще Эжен Бло привел к ней Анри Асселена…

Никто не говорил об этом вслух, но все беспокоились. Лихорадочность ее поведения, нервозность, полное пренебрежение собственной внешностью, резкие жесты, и особенно смех… Она смеялась прерывисто, хрипло, и больше всего ее смех напоминал плохо сдерживаемые рыдания…

А еще она ходила в больницу Святого Людовика:

Она не отвечала на расспросы. Но блеск ее глаз тревожил друзей с каждым днем все сильнее. У Эжена Бло скапливались ее письма — они следовали одно за другим с поразительной быстротой. Но как мало, мало было тех, кто мог поддержать ее!..

Она не прекращала работать. Они печально опускали головы. Их смущал теперь ее взгляд: она как будто видела их насквозь. «Потому что взгляд ее выражал полную искренность, — говорил Асселен, — скрытую, но абсолютную, для которой совершенно несущественны ни условности, ни нюансы».

У нее рождалась большая скульптура. Она работала над нею ежедневно. Ее расспрашивали: может, это «Персей», которого она показала в Салоне? Но она прикладывала палец к губам и прикрывала статую полотном, когда слышала шаги за дверью.

Поль должен был скоро возвратиться из второй поездки по Китаю.