Камилла Клодель, женщина

Ризотто

В воскресенье можно будет попробовать ризотто, стоит лишь ответить на письмо. Хотя бы коротко. Но у Камиллы болят плечи, ноют ноги. На улице не жарко, однако она чувствует себя толстой, расплывшейся, дышит с трудом, как слишком грузная женщина. Она отяжелела, и голова тяжелая, ее тяготят воспоминания, тревоги, хлопоты. Идет дождь. У нее резь в глазах. Нет, у нее не хватит духу навести порядок. Это все выходки Марса — бога войны!

Вдруг ее обдает жаром. Она сбрасывает шаль. И сразу же становится холодно… Она присаживается перед куском мрамора — гладким, прочным, сияющим. Дело продвигается, но успеет ли она к началу Салона? Остался всего один месяц, а работы еще так много!

Воскресный отдых? Это пойдет ей на пользу. Госпожа Морхардт и ризотто. Ей нравится есть ризотто, это забавно. Крупинки риса скользят по тарелке. Хорошее блюдо! Оно вам подмигивает — в нем столько ямочек, это смеющееся дитя. Ей тридцать два года. Почти, исполнится в конце года. Главное, не заболеть! Нужно закончить работу. Остался месяц, всего один месяц.

Ризотто, отлично. Это хороший отдых, и вкусно!

«Дорогая госпожа Морхардт…»

У них она чувствует себя, как в надежном убежище. Ее принимают, защищают. Время от времени Матиас Морхардт наведывается к ней. Нужно спросить у него, кто мог бы поработать с мрамором для нее. Она сама занимается «Сплетницами», но ажурную проработку можно поручить опытному практику. Это позволит быстрее продвинуться вперед. Лишь бы хватило денег заплатить! Попросить у него? Но ведь там, в его собственных трех мастерских, все работники постоянно заняты, там столько работы! Заказы валят валом, одну скульптуру делают два года, другую три, а еще «Виктор Гюго», и «Бальзак», и десятки эскизов!

Роден спрашивал, не сможет ли она зайти в мастерскую и присмотреть за каменотесами. Но у нее не было времени. Она все никак не могла справиться со «Сплетницами». И если б можно было сосредоточиться только на них, а ведь надо еще думать о том, чтобы заработать хоть немножко! Роден, которого считали конченым человеком, никогда еще не был так занят! А вот она как раз только фыркает, да не тянет, припадает на хромое копыто, страдая от одышки. Старая кляча! Шагай, но-но! Она порекомендовала ему надежных рабочих. Он хорошо платил, у него была работа. Жюль и Роже, они оба ей нравились. Дела там, наконец-то, шли хорошо… Сразу в трех мастерских…

А ей как быть? Спросить у Морхардта? Предположим; но вдруг попадется плохой работник?.. Сделать ажурный уголок — это работа для начинающего. Но «Сплетницы»! Рабочий может пробить их насквозь, отколоть голову. Она столько месяцев трудилась над мрамором! За мечту, за прихоть приходилось платить. Она экономила, бралась за любую предложенную работу. Впрочем, предложений было не слишком много. Господин Фенайль, великий меценат, из дружеского расположения к Родену, оказал ей некоторую помощь, но успеет ли она к сроку?

Итак, нужно действовать быстро! Ответить госпоже Морхардт. Поблагодарить супруга за помощь брату. Наконец, у них имеется приятель, господин Гандеракс! Благодаря ему статьи Поля будут опубликованы. Родители этим довольны, даже мадам Луиза изобразила нечто вроде удовлетворенной улыбки. Мой Поль — так далеко! В Шанхае! Маленький мальчик, мечтавший о Китае. Голубые глаза, впившиеся в карту, маленький палец, тычущий в точку: сюда и только сюда, в Шанхай. И теперь он там. Внезапно Камилла ощутила, как соскучилась по нему. Новости доходят до нее порывами. С момента его отъезда ни одной пьесы для театра, только поэмы, тексты…

Вдруг ей стало холодно. Солнце в который раз спрятало свое грязно-желтое лицо. Камилла захотела узнать, который теперь час. Весь этот черно-белый день она проработала без остановки, не замечая, как летит время. Она сделала перерыв лишь затем, чтобы выпить чего-нибудь горяченького. Письмо нужно отправить нынче вечером. Камилла торопливо вывела следующую фразу:

Нельзя ни о чем забывать: статьи, благодарности, нарастающее отставание в работе, наем рабочих: с предыдущими она ошиблась, несколько недель ей приходилось за ними все исправлять, присматривать, чтобы вообще все начисто не испортили; однажды утром они не явились — где-то им дали лучшую плату.

Ничего не забыть. Сделать ажурную резьбу по мрамору в том уголке. Обедать они будут, несомненно, под открытым небом, в саду. Сад… Поговорить о «Гамадриаде»… Господин Бинг купил у нее этот бюст, лишь взглянув на набросок, который она сделала прямо при нем! Она решила применить здесь все богатство своей техники. Мрамор с патиной, с позолотой. «Сладость того, что есть, и сожаление о том, чего нет», как говорит Поль.

«…Я выставлю бюст Бинга».

Вот и этого тоже нужно поблагодарить. За юную девушку с кувшинками. Юную девушку, какой ей уже не бывать.

«…бюст Бинга, непременно. Я сделаю это также и потому, что наш мэтр находит его красивым…»

Обед на свежем воздухе с Роденом. Это было… было, да, уже полгода назад. Все последние месяцы ее словно вихрем крутило, и вот пожалуйста, она не поспевает к сроку! У каждого из них своя жизнь. У него совсем другие заботы.

Каждое принятое приглашение, каждый поход в гости заставлял ее вдвойне торопиться в последующие дни. Ее работу никто за нее не делал. Рабочие уходили от нее один за другим, издеваясь над нею. Однажды она оставила рабочего одного в мастерской. Ей нужно было навестить господина Понтремоли. Вернувшись, она обнаружила, что мрамор разбит. Зато Пипелетта сочла этого юнца очаровательным; он рассказал ей — «знаете, мамзель Камилла, историю про слона и божью коровку? Забавная, знаете ли, история про…» — а потом она ему предложила выпить вишневого ликеру. Бедный юноша был такой бледный! «Подумайте, мамзель Камилла, он проработал целый день… только ради куска хлеба». Камилла поняла. За час работы — два скола. Долгие месяцы ее труда обращены в белую пыль, в серый пепел. Изранена прекрасная, священная плоть, вскрыты жилы, и она видела, как из открытых ран вытекает мало-помалу ее кровь. Она не могла надбавить ему жалованье. Это обходилось слишком дорого. Она позволяла себе выйти, провести вечер в гостях, не раньше, чем наступал тот час, когда скульпторы отводят взгляд от работы, складывают руки и инструменты, когда сумерки сгущаются, растворяя все контуры, а наутро она вставала пошатываясь, в глазах ее еще стояла полутьма, руки тряслись, не могли удержать инструмент. В эти часы она плохо переносила яркий свет. Чтобы этого избежать, она надолго пряталась от всех и бралась за работу. Она работала не покладая рук.

И все-таки к Салону она не готова! Остался месяц. В течение всей зимы она не позволяла себе потерять ни единого часа. Дневной свет становился таким коротким, она ощущала под руками тяжесть каждой секунды. Она удерживала их, копила, ни одной не позволяла просочиться сквозь пальцы, она сплавляла их с мрамором, полировала его вновь и вновь.

Ответить госпоже Морхардт! Да, много времени прошло с того дня, когда они пообедали вдвоем… Июль 1895 года.

Большие деревья, красивый ресторан, осень, изогнутые лебединые шеи, солнечные блики на озере, тонкие блюда, бархатистое вино, поцелуи червонного золота, кроны деревьев в вышине и писк ласточек. Они летали низко, совсем низко у них над головами, и крики их были пронзительны. Роден сказал: «Вот их-то скоро и убьют».

Камилла не поняла: убивать ласточек?

— Нет, нимф! Слышишь их? Они кричат. Они рождаются вместе с деревьями, защищают их и разделяют их судьбу. Нимфы, гамадриады…

Камилла взяла его за руку:

— Расскажи… Кто они, гамадриады?

— Они ликуют, когда небесная влага орошает дубы, и грустят, когда с них облетают листья. Говорят, будто они умирают в то же мгновение, что и любимое ими дерево.

Он говорил, а она склонилась над столом, сдвинувшись на самый краешек стула, сплетенные руки соединяли их. Он так и не сумел привыкнуть к сиянию ее глаз. Она как будто единым движением создавала из человека скульптуру. Ему бы не понравилось позировать для нее. Под ее пронзающим взглядом чувствуешь себя голым, обезглавленным, связанным. Что она видит в тебе? Что читает? Он зажмурился.

— …Вестница, навещающая и смертных, и бессмертных. Они были посредницами. За это им воздавали почести. — Он взял ее за руку, склонился, но не поцеловал, так и замер. — Точно как ты! Ведь ты и есть гамадриада, посредница — для меня!

Она резко засмеялась:

— Между адом и небесами? То есть — в чистилище? — Она отпрянула, вырвала руки из его ладоней. — Чистилище для меня одной! — Он пожал плечами; она продолжала: — Мне не нравятся комплименты, пустая лесть. Я люблю жизнь, вот и все. Не ад, не бессмертных… Просто жизнь, здесь и сейчас.

Он смотрел, как меняется ее лицо в трепещущем свете свечи. Ласточка кричала все пронзительнее, торопясь улететь в дальние края. Камилла больше не была молоденькой девушкой, ожесточенной и упрямой. В этот вечер он заметил мягкую, золотистую дымку, ореол волос, выбивающихся из шиньона на затылке. Ни у одной женщины не видел он такого бунта естества. У нее никогда не получалось уложить прическу. Он видел, как часто она пыталась пригладить пряди перед выходом из дому, но стоило ей раз повернуться — и прическа разом рассыпалась. Маленькие прядки обрамляли лицо, как язычки пламени, как терновый венец, подчеркивающий взгляд — то злорадный, то трагический.

Ее черное платье сливалось с ночной темнотой, мало-помалу окружавшей их; только крошечный огонек мигал на столе. И она нахмурилась.

— Чему вы смеетесь, господин Роден?

— Я думал о Дафне, превращенной в лавровое дерево. А Прокна превратилась в ласточку. Их обеих представляют обычно как женщину, наполовину еще сохранившую человеческий облик, а наполовину уже обратившуюся в дерево или птицу.

Она промолчала. «Женщину, еще сохранившую человеческий облик…» Что он хотел этим сказать? Нет, даже ради того, чтобы стать птицей, нет, только не это исчезновение тела — моего тела. Оставьте мне еще хоть капельку времени! Позвольте еще немного побыть желанной. Нет, этого она бы не вынесла. Она никогда не перестанет быть женщиной. Погоди немного, господин профессор!

— А Данте? — Теперь вздрогнул он сам. — Змея обвивается вокруг тела осужденного человека, превращаясь в него, а человек тут же превращается в рептилию. Подождем конца схватки, господин Роден!

Он не смеется, даже не улыбается. Она протягивает ему руку:

— Давайте помиримся!

Она сделала бюст. Господин Бинг собирался его выставлять, во всяком случае, если она успеет закончить несколько начатых работ. «Гамадриада»! Время бежит, бежит! Остается чуть меньше месяца. В мастерской теперь холодно. Вечером нужно будет пойти куда-нибудь обязательно, съесть чего-то сытного и горячего. Однако она слишком часто отказывалась от приглашений. Мужчины отступились от нее, и друзья, и брат. А женщины бывали слишком заняты; их не радовало ее появление в разгар вечернего приема. И потом, ей пришлось услышать несколько реплик: «Она красива, несмотря на эту легкую хромоту, вам не кажется?» — «Эта хромая нога придает ей обаяние».

Но все это ее не задевало. Броня была прочна. Настоящая опасность таилась не здесь. Те немногие заказы, которые она получала, обрастали сплетнями. Однажды утром ей встретился на Университетской улице господин Фенайль. Он поинтересовался ее техникой полировки мрамора. Если бы она взялась сделать его бюст, он был бы очень… И немедленно поползли слухи. Они обедали вдвоем! Она ничем не брезгует! «Впрочем, понятно, зачем она его подцепила — ради мрамора!» Был еще Фриц Таулов, норвежский художник. Был Бинг… Друзья Родена. Они уважали ее, но языки продолжали свою грязную трепотню.

А однажды удар поразил ее в самое сердце, как Сади Карно. (Она совсем не интересовалась политикой, но видела во всех газетах жирные заголовки: «Убийство президента Карно», «Шестнадцать сантиметров от острия до рукояти», «Покушение на президента Республики». Об этом писали и «Матэн», и «Л’Энтрансижан» год тому назад, 25 июня 1894 года. Она запомнила дату, потому что накануне встречалась с Роденом.) Кто-то сказал: «Скульптура — это у нее для развлечения. Отличный способ заводить связи! Этакая куртизанка с запачканными руками». Она взглянула на говорившего. На мгновение она съежилась от удара — только на мгновение. «Скульптура — это у нее для развлечения». Никто на самом деле не воспринимал ее всерьез.

Кривлянье всех этих людей ее не задевало. Десять лет назад она уже не выносила их. И тогда она редко появлялась в обществе, но была молода, и люди толпились вокруг, задавали вопросы. Она думала, что их интересует скульптура, пыталась как-то высказаться, веря, что ее уважают. Переступив порог тридцатилетия, она не изменилась. Но мужчины теперь быстро отворачивались от нее в гостиных, даже художники, писатели, журналисты. Что касается женщин, ни одна не жаждала узнать, как она обращается с резцом, как ведет себя глина, более или менее податливая…

Ей припомнились слова Джейн: «Их интересует вовсе не то, чем ты занимаешься, а ты сама, твои большие глаза, твоя дерзость. О скульптуре они заговорят потом. И много…» Дерзость теперь воспринималась как неуживчивость, независимость — как дурной нрав старой девы. И если, скажем, Бурделя, бывшего ученика Родена, именовали теперь «скульптор Бурдель», она оставалась «Камиллой Клодель, гениально одаренной женщиной, ученицей Родена».

«Скульптура — это у нее для развлечения».

А еще кто-то сказал: «Все потому, что она не смогла выйти замуж». И тогда она замкнулась в себе, озлобленная, одинокая, как никогда прежде. Она станет воплощением скульптуры. Не будет более при ней ни Отца, ни Любовника. А когда она умрет, люди скажут: «Это была женщина!» — с тем оттенком восхищения, с каким воздают почести умершему великому человеку.

Чтобы восстановить уважение к себе, она решила нигде не бывать. Пусть только ее работы напоминают о ней. Другие отрезали себе уши, она же сгорала на медленном огне, более цельная, более взыскательная, чем монахиня-кармелитка. Даже Роден, с которым она время от времени встречалась, не замечал, насколько много еще в ней жизненных сил, сколько таится сюрпризов. Готовясь к решающему бою, она наблюдала мир. Мир мужчин, мир власти. Великан терпеливо дожидался ее.

Но пока длилось ожидание, ей хотелось есть. Ризотто — это воскресное угощение. А магазины уже закрыты! Выйти в такой поздний час, одной? И куда пойти поесть? Бедно одетая, одинокая женщина — в ресторане?..

А ведь есть еще Пипелетта! «Госпожа консьержка сегодня отсутствует. Обращаться к…»