Камилла Клодель, женщина

Двадцатый век начался

Она сидит у камина. Все сгорело. Идет дождь, а она сидит у погасшего огня. Дом 19 по набережной Бурбон, Камилла Клодель. У нее больше нет карт. Уже давно нет. И Пипелетты нет тоже. Она глядит на черную дыру, зияющую, неизменную. Зола в камине стала влажной.

Она написала письмо.

Идет сильнейший дождь. Прекращается, идет снова. Женщина горбится, кутается в кашемировую шаль, ее донимает дрожь; она плакала, но слезы уже высохли. Дело сделано.

Она написала это письмо.

Дверь заперта. Поль только что ушел. Как она счастлива была вновь увидеть его, старого китайца! Пять лет не виделись! Он беспокоился о сестре. Да нет, у нее все идет нормально. Снова работает, снова, как говорится, вскарабкалась на склон. Правда, прихрамывая… В прошлом году выставила «Зрелый возраст», он имел успех. Доброжелательная критика, как обычно, чего же еще…

Старина Поль! Ему уже тридцать три. Китай! Шанхай! Ханчжоу! Фучжоу! Она хотела, чтобы он рассказал все-все — «Договорились? Ты обещаешь?» — но тут за Полем зашла сестрица Луиза.

— Маменька ждет, — Луиза рассеянно погрызла печенье, поданное Камиллой на стол. — Пойми, мы торопимся!

А еще Камилла съездила в Азэ забрать свои вещи. Мамаша Курсель вздумала потребовать с нее плату за хранение! «Но вы должны понимать, я хранила ваши вещи, бюсты, макеты, как вы их называете!» Камилла осмотрела наполовину раскрошившиеся бюсты. Глину она забрала — еще пригодится! «И потом, господин Роден говорил, что вы больше не приедете…»

Теперь письмо отправлено.

Жанна до сих пор передразнивала мимику Родена! Славная малышка Жанна, теперь ей скоро пятнадцать. Пухленькая, с завитыми волосами, румяные щеки, тусклые глаза. Она едва поздоровалась с мадемуазель Клодель. Она ерзала, ей не терпелось уйти. Принаряженная, в безвкусном цветастом платьице с оборками. Затянутая! Ее поджидал мальчик. «Знаешь, мы с ним гуляем… Пойдем удить рыбу…» Жанна жила вовсю.

Складывая вещи, Камилла нашла затертый, надорванный рисунок Фуфу. Спросила о нем у мадам Курсель. «Ох, он скончался. Собственно, его съели. Тушеного. Оказался немного жестковат». — «Ну ладно, а как у малышки с рисованием?» — «Да она уж давно это забросила. Интересовалась, пока маленькая была. Теперь у нее мальчишки…»

Потом появилась Мелани. Камилла так и не поняла в точности, на что та жила, впрочем, не особо и интересовалась. Мелани приходила время от времени. От нее попахивало вином, пóтом, но она так славно смеялась. Что бы ни случилось, пожимала полными плечами, будто отбрасывая то, что могло ей докучать. Желая отвлечься от забот, говаривала: «Да ладно! Но, лошадка! Вперед!»

Она приносила газеты — бог весть где она их добывала. Камилла не желала это выяснять. «Держите, мамзель Флобель, эт’вас поразвлечет!» Десятки раз Камилла твердила ей: «Кло-, К-л-о-дель, или просто Камилла!» Мелани смеялась и отбрасывала лишнее движением плеч: «Мамзель Флобель!»

Только что она явилась разрумяненная, душа нараспашку. «Слушайте, эт’не ваш случаем ухажер был такой господин Огюст?» Камилла ее не поняла. «Ну, этот, который Роден! Ладно, нате смотрите! Трое воротил ему дают денежки. И чудно как-то, ей-ей! Погодите-ка, дайте найду, где я это прочитала-то!» Камилла вскочила, распрямила спину.

— Вот, это для Всемирной выставки! Они, вишь, вздумали строить павильон. Еще и стильный какой-то! Погодите, ох, я ж не сильно хорошо читаю… ага, Луи-какой-то-там! Вроде какой-то Король-солнце, надо же! Наподобие дворцовой оранжереи. О-ля-ля! Он там соберет все свои творения. Туда даже американцы приедут. Ух, до чего волнительно! Похоже, он знает, как дела делать! Мне приятели мои рассказали. Настоящие господа! Я им сказала, что вы с ним когда-то были знакомы, мамзель Флобель, но это их не задело. Честно, ваше имечко им не знакомо! А к тому, сдается, со всего света едут спрашивать совета. Да еще желают, чтоб он ихние портреты делал. Его называют «султан Медонский!»

Она на минутку оторвалась от газеты, глаза орехового цвета уставились в пустоту.

— Мне бы такого ухажера, уж я-то бы его не отпустила, — вздохнула она. — Есть один тип… ну, один мой приятель, я у них имен не спрашиваю, ну, так он с вашим часто видится, и он мне говорил, что тот многим женщинам помогал. Уж я-то бы не отпустила!

Газета повисла в воздухе, как последний осенний лист. Камилла тихо плакала.

— До завтра, мамзель Флобель! Мало ли, может, еще…

Она пела в кафе-концерте. Когда у Камиллы бывал огонь, она приходила выпить рюмочку, погреться, пела ей новейшие популярные песенки. Она рассказывала ей про жизнь за дверью, снаружи…

Наступил вечер. Слезы текли, и текли, и текли, оставляя две соленые дорожки, час уходил за часом. Она слишком долго ждала. Наконец она взяла перо, чернила, бумагу и начертила слова — без ошибок, без колебаний, без гнева, без боли, без дрожи, без злорадства, без зависти, без упреков, без сожалений, без любви — слова, предназначавшиеся ему.

Она сложила лист, запечатала письмо, велела отнести; потом закрыла дверь и больше ничего не чувствовала. Она созерцала ночь, окружившую ее.

«Двадцатый век наступает, и…»