Камилла Клодель, женщина

«Одно из первых мест, если вообще не самое первое…»

Ну вот, она почти на вершине. Великан уже близко. Критики снова заговорили о гениальности, она вошла в состав выставочного комитета и даже стала членом жюри. Ощипанная птица собирается остепениться. Она сравнивает себя со старой, нахохлившейся вороной, которая крутится в колесе, трепыхается на своей жердочке, поджимая одну лапу. И не замечает, что у нее не осталось уже ни перьев, ни хохолка.

Пришла зима. От всплеска похвал, вызванного последним Салоном, осталось несколько стишков и болтовня мэтра Ренара. А пожевать в доме нечего, нет даже кусочка сыра. Ах, как ей хорошо! Как раз перед тридцать третьим днем рождения!

Впрочем, грех жаловаться. У нее еще остается несколько перьев, зеленых, как у канарейки! Костяк и несколько красивых зеленых перьев. «Сплетницы», выполненные из нефрита, принесли ей триумф в Салоне на Марсовом Поле. Она думала, что не доживет до этого мая 1897 года. И вот что теперь пишут:

«Какой великолепный результат! Это изысканное произведение, несомненно, стоило месяцев кропотливого труда, потребовалось все терпение, вся страстная увлеченность молодой художницы, чтобы достичь такой степени правдивости. Но не в этом дело!..»

Ах, у этих людей было достаточно средств. Это не они прожили два последних ужасных года.

И потом, ей было холодно. Постоянно. Зима подкрадывалась, подкрадывалась, взбиралась по ногам, по животу, охватывала руки. Ее постоянно донимал холод. Она разводила огонь, но маленький, экономя дрова. Камилла смеялась, сидя одна дома. Она любила подтрунивать сама над собой: дрова стоят дорого, если б можно было их вытесать из камня!

«Камилла Клодель»! Салон 1897 года! Она греет руки над огнем. Благодаря Матиасу, Фенайлю, нескольким друзьям, поддерживавшим ее, она смогла исполнить своих великолепных «Сплетниц» в нефрите. Ее успех подчеркнул всеобщее непонимание. О ней много говорили, значит, у нее не должно быть никаких материальных проблем! Если бы они знали, если б они видели, как она сидит, съежившись, у огня, пытаясь отогнать холод и голод. Она не могла просить денег у отца, ведь он совсем не богат. И потом, он должен помогать Луизе. Бедняжка Луиза недавно потеряла мужа! Такая молодая — и теперь тоже одинока…

Господин Роден продолжал в своем духе: он хотел представить Камиллу президенту Республики. Она вся извелась, пытаясь найти платье. У Пипелетты подходящих не нашлось. У госпожи Морхардт не ее размер. Спросить у сестры? Об этом и речи быть не могло. У других женщин — сколько смеху это вызвало бы! У нее сохранился зонтик, но не было ни шляпки, ни туфель. Она за ночь соорудила себе платье из старой розовой занавески. Что отразилось на лице господина Родена, когда он увидел ее! Ведь он — поклонник красоты! Она предложила пойти, в чем была, то есть в старом черном платье. Но он отклонил предложение: все подумают, что она устраивает это намеренно, провоцируя сочувствие.

Однажды превысила предел допустимого! Этот урок она не забудет. У Мориса Фенайля был большой прием. Подсвеченный водоем, обед, кофе, ликеры. Все это было для нее пыткой. Она всем мешала, не делала им чести. Роден оставил ее одну с самого начала вечера и не отходил от хорошенькой, воздушной госпожи Фенайль. В парадном костюме, обаятельный. Камилла поняла, что ее жалкий вид вскоре вступит в конфликт с качеством ее произведений. В конце концов ее «пожалеют». Ее роскошное искусство, полированные мраморы, утонченная обработка, порожденное ею торжество красоты, золотистые патины, напоминающие о временах Ренессанса, изобилие во всем, что она выставляла, не согласовывались с обликом женщины. Чему следовало верить? В тот вечер Роден, провожая ее домой, не произнес ни слова.

Он недавно приобрел виллу Бриллиантовую в Медоне. Как шли его дела? Очевидно, мастерские давали постоянный доход. Но «Бальзак» не продвигался, «Граждане Кале», установленные в этом году, были закончены еще… да, точно, в 1885-м. Прошло больше десяти лет! Что касается «Врат ада», то о них лучше и не вспоминать.

«Сейчас художники всех стилей, всех школ, которым публика уделила достаточно внимания, готовятся к новым сражениям, удалившись, как обычно, на отдых. В этой мирной тишине следовало бы оценить итоги завершающегося года, выявить, принес ли он нам открытие какой-либо выдающейся личности. С полной искренностью можно сказать, что лишь одна выделяется из общей массы…»

Спасибо, господин де Брэн! Камилла жмется к огню, но упрямо вскидывает голову. Ей придется трудно.

«Но вокруг ее имени сразу же возникают дискуссии».

Она знает об этом. Критики не сообщают ей ничего нового. Но она выиграет и в новой схватке. Матиас недавно показал ей свою статью. «Мой добрый друг Матиас».

«Благодаря „Сплетницам“ ее имя озарили первые лучи славы. Сегодня ей уже не приходится сомневаться в своей известности».

Да, это уж точно!

У нее было так много работы, а еще есть «Клото» в мраморе, почти готовая. Но она ждет наступления 1898 года, твердо стоя на ногах. Или по меньшей мере на одной ноге: другая — это ее мечты, увлеченность, начало восхождения.

«Мадемуазель Клодель, ее „Сплетницы“, выполненные из нефрита…»

Нефрит! Никто еще не рисковал работать прямо по нефриту. Камилла улыбается.