Камилла Клодель, женщина

«Что-то неистребимо детское…»

В двух комнатах на набережной Бурбон толпятся гости, дым стоит столбом. Анри Асселен пытается разглядеть Камиллу сквозь табачный туман. Он примостился на уголке дивана — точнее, это нечто вроде старых козел, готовых подломиться, и вспоротый матрас, все внутренности наружу. Господина Асселена донимает дрожь, сердце его надрывается, но он останется до конца. Он ничем не поможет Камилле, но будет присутствовать до конца. Это все, что он может.

Этой ночью весна затеяла пляску в неукротимом ритме шампанского. Асселен, прижатый к растерзанной кровати, рассматривает кусок старого мрамора, оказавшийся у него прямо перед глазами. Как-то раз Камилла погладила этот камень и пробормотала нежно: «Бедный старый мрамор! Знаете, Асселен, он такой же, как я, — унылый…»

Она объяснила ему, что мрамор бывает «звонкий» и «унылый». Если ударить инструментом по «звонкому», он звонко и отзовется, а «унылый» отвечает глухо: просто «пуф-пуф»! Это значит, что камень скоро расколется. Камилла пожала плечами — еще такими красивыми: «Они внутри гнилые, ясно?»

В ногах кровати она нагромоздила кучу старых камней, подобранных там и сям. Господин Асселен рассматривает эту кучу и вспоминает…

В одну из таких же ночей он засиделся у нее с компанией до зари. Растрепанная, одетая в старую рабочую блузу, Камилла сказала:

— Асселен, вы готовы идти до конца, правда? Тогда пойдемте со мной!

Она привела его к заброшенным городским укреплениям. Низко склонившись к земле, она рассматривала разбитые камни и плакала. Он подумал: словно старая женщина на кладбище ищет могилу ребенка… Среди мусорных куч, ранней весною, в тусклом свете ненастной зари брела она, и глаза ее были обведены черными кругами, а он молча следовал за нею, потрясенный этим видением старости.

Она шла, не останавливаясь, переваливаясь с ноги на ногу, все быстрее и быстрее. Он поспевал за нею с трудом. Ни слова не было произнесено. Просто безмолвная прогулка по старым укреплениям Парижа. Потом она повернула домой, так ничего и не объяснив. Несколько гостей еще оставалось: какие-то оборванцы дремали прямо на полу. Она даже не взглянула на них.

— До завтра, господин Асселен. Я возьмусь за ваш бюст — его пора кончать.

Началось это со дня выставки у Бло. К ней приходили люди: друзья, поэты, журналисты, светские женщины. С тех пор праздник не прекращался. Асселен был там в тот первый вечер. Шампанское лилось рекой — «угощение, достойное шестого округа». Он удивлялся, как ей это удается. Бло одолжил ей денег. Мелани прислуживала. Потом она укрылась за занавеской — видны были только ее толстые ноги. Дамы высказали возмущение. Нужно было уходить. «Как же так! Мы не были знакомы со всеми здесь присутствующими!» Гости чувствовали себя неловко, проверяли, все ли цело в карманах. Кое-кто потуже застегивал сумочки.

— Поглядите, руки их полны тарарама, а шеи гнутся под тяжестью гдетотама…

Камилла явилась из табачного тумана. Никогда Асселен не забудет того, что увидел в эти минуты.

В одной руке Камилла держала, как на дрожащем подносе, синее платье, капор, перчатки и даже ботинки — те самые, которые он шнуровал несколько часов назад. Другой рукой Камилла опиралась на плечо мужчины — нет, скорее на отрепья рода человеческого, бородатого бродягу, в коросте, колченогого. Она обрела в тот миг облик царицы вольсков, той, которую так хорошо описал Виргилий. Но не было у нее ни золотого лука, ни тигриной шкуры, наброшенной на плечи, ни копья, посвященного Диане; варварская тварь заставила их замереть и осыпала невнятными, нечленораздельными насмешками.

В мертвой тишине люди расступались перед нею. Медленно приблизилась она к Эжену Бло, опустилась на колени и подала ему сложенную стопкой одежду. Даже носовой платок, кое-как разглаженный, лежал сверху. Асселен едва сдержался, чтобы не закричать, — как и все, кто был там. А Поль… Какое лицо было у Поля! Он вжался в стену и словно окаменел. Асселен и этого не забудет. Только Франсис Жамм нашел в себе силы подойти к Камилле, помог подняться на ноги, погладил по щеке — он вслушивался в ее душу, безмолвно рвущуюся на части.

В ту ночь она услышала улюлюканье охотников.

Это было 4 декабря 1905 года.

Асселен и Мирбо поняли смысл ее жеста. Она вернула издателю купленную для нее одежду; теперь — в ад или в монастырь. Отныне она будет действовать быстро. Она взбодрила огонь, чтобы сжечь свою душу, кусок за куском.

Они пришли к ней снова, обжоры, шуты.

— Господин Мирбо, что же вы ничего не съели? И Асселен тоже! Нехорошо. Вы оба — мои верные слуги, мои милые мошенники, — к ее смеху примешивается рыдание. Она опустила голову на плечо писателя. Руки, обнимающие худую шею, дрожат. Думает ли кто-нибудь о ней на самом деле? Разве что нищие, которых она подбирает на улицах, за несколько часов до вечеринки, когда бродит во власти видений по улицам города?

— Мирбо, вы помните тот обед? Я никогда вам не говорила… Мы обедали вдвоем. Я должна была уступить вам. Бедняжка Мирбо! Видите, вы успели вовремя спастись. Вся беда в том, что тогда вы писали статьи обо мне. А я не сплю с художественными критиками. — Ее синие глаза глянули на него в упор. — Жаль. Я могла бы…

Она ушла, потом появилась снова.

— Быть может… — Она слегка коснулась его губ. — Я вас уважаю. Это еще усложняет дело…

Легкое дуновение: неужели она его поцеловала? Что она хотела этим сказать?

Он первый употребил слово «гений», когда писал о ней. Побывав на выставке в Салоне 12 мая 1895 года, он внезапно обнаружил уникальное явление, нечто, противоречащее законам природы: «Сплетницы» — творение гениальной женщины! Он захотел познакомиться с нею. Пару раз встречал ее вместе с Мэтром, потом пригласил ее одну на обед. Ведь все говорили, что они с Роденом расстались!

«Противоречие законам природы»! Да, он так написал. И вот до чего она дошла. Баснословная нищенка! Пустые глаза, демонстрация нищеты порядочным людям, транжирство той «скромной суммы, которую с трудом удалось для нее собрать»!

— Дорогой мой господин Бло, она все поняла. Милостыни она не желает. Это слишком просто. Три мастерских, павильон в Альма, серьезные заказы — это пожалуйста, это она примет. Но не благотворительность. Она все еще заслуживает, чтобы к ней относились с уважением!

Мирбо стоит, прислонившись к стене, не шевелясь. Никто не знает, а он вот только сейчас понял, почему написал ту свою статью десять лет назад!

Она противостоит обществу, она анархична. Ее могут арестовать в любой момент. Уже давно он ожидает каких-то неприятностей, не зная точно, чего опасаться.

Камилла Клодель гениальна. Он осмелился сказать это. «Наравне с Роденом». Мирбо прикрывает рукою глаза, но ясно видит новые строки: «Господин Роден лишь будоражит общество, Камилла — взрывает его устои. В ней есть революционный заряд, и…»

— Извините меня, дорогой Мирбо, но я весьма обеспокоен. Камилла только что выбежала из дому! Одна, ночью, и гроза надвигается…

— Ничего не поделаешь, дорогой Асселен. Нужно позволить ей свободно пройти весь путь до конца. Если мы ее любим… Знаете ли вы, Анри, что такое гений? Это — божественный дар, и в античности место ему было в жизни каждого. Мы нуждаемся в ней больше, чем она — в нас, Анри.

Мирбо обвел взглядом эскизы, макеты, завернутые во влажные тряпки, бюст Асселена. Завтра все это исчезнет. Каждый год весною ее мастерская внезапно пустеет. Продает ли она свои работы? Этого не знает никто.