Камилла Клодель, женщина

Колоссальная марионетка

Ночь. Темный угол. На нее со всех сторон сыплются удары. Да, все восстало против нее: люди, рабочие, которых она наняла, чтобы скорее справиться с работой. У нее было мало денег, и потому она обратилась к самым неимущим. К каменотесам. Что за нелепая идея! Но ей так хотелось скорее продвинуться вперед! Она ничего заранее не разузнала. В мастерской на Университетской улице ей сказали, что в самом крайнем случае, когда случается завал с работой, можно использовать этот резерв. При надлежащем надзоре они способны были приложить руки к делу. Как они «прилагают руки», это она узнала, лежа на полу, избитая. Она сделала им замечание; один из них направился к двери, она подумала, что он собирается уходить, но другой схватил ее сзади и вывернул руку. Да, это были дешевые работники! Она не заплатила им вовремя, у нее в кармане было пусто. И, глядя, какие сколы они делают на ее статуях, она каждый раз приговаривала: «Лучше бы вы меня ударили!» Вот наконец и нарвалась. Лежит, как сломанная кукла. Она звала на помощь — никто не пришел. Сама виновата, что вечно живет одна! Чего-то подобного можно было ожидать. Она дважды теряла сознание. Они порвали на ней платье, избили до крови. Всю ночь она пролежала так. Ей было страшно — страшно впервые в жизни!

Нашел ее Матиас Морхардт. Он собирался зайти утром — они уговорились позавтракать вместе. У нее стучали зубы, она не могла говорить. Горло, горло! Она жестами показывала на шею. Ничего не было повреждено, но голос пропал, видимо от испуга. Он ужаснулся, хотел сообщить ее матери, Родену, вызвать врача, но она вцепилась в его руку, давая понять, что не хочет этого. В конце концов он все-таки переубедил ее, оставил дверь открытой, пересек двор, нашел Пипелетту и велел идти за врачом. Ее успокоили, за ней ухаживали. Морхардт забрал ее к себе домой, поручил заботам жены.

«…Она провела ужасную неделю из-за двух каменотесов. Она прогнала их за плохую работу, и они напали на нее с чрезвычайной жестокостью. Мы дали знать в полицию, их арестовали…» Ну зачем Морхардт предупредил Поля? Теперь он беспокоится. Нужно ответить на его письмо. Ей уже пришлось давать показания.

Спустя несколько дней она возвратилась в свою мастерскую, полная решимости, как никогда.

Роден на лето снова уехал в Турень. Он делал эскиз за эскизом, но «Бальзак» дразнил его, снова и снова ускользал от него. Этюды обнаженной натуры, модели тела, Бальзак в сюртуке, Бальзак с руками, заложенными за спину, сложенными на животе, Бальзак в виде пикового туза, Бальзак с отвислым животом, Бальзак в домашнем халате и в вечернем костюме… С каждым днем Роден становился все более раздражительным.

Камилла работала. Роден пригласил ее посмотреть на очередной макет. Она посмеялась, вообразив, какие глаза сделает выставочная комиссия! Особенно Альфред Дюке, защитник обеспокоенных. Это было перед началом каникул. Уже лето! Как бежит время! Бедняга Альфред Дюке перед господином Бальзаком в тяжелой мантии, приоткрытой спереди, наброшенной на голое тело. И насколько голое! Камилла и вообразить не могла, не знала, что можно представить мужчину таким голым, таким непристойно голым.

Роден стоял рядом; нет, он не находил в этом ничего смешного. Реакция Камиллы смутила его. Значит, она не относится к его изысканиям всерьез? Господин Дюке уже отзывался об этом эскизе как о «колоссальном эмбрионе». Это слово она восприняла как удар хлыстом. Роден ничего не увидел, не заметил, слишком погруженный в свои заботы. Он должен предоставить статую в двадцать четыре часа.

— Нет, Камилла, представь себе! В двадцать четыре часа!

Выглядел он неважно. Не замечая ее взгляда, он продолжал:

— Жан Экар совсем приуныл. Знаешь, тот, который сейчас председатель общества литераторов. — Ну конечно, они знакомы, ведь эта история тянется уже лет десять. — Эмиль его предупредил. Но сейчас Золя занят делом Дрейфуса. Меня все бросили…

Десятки людей занимаются им, весь Париж! И он считает, что его бросили! Но он сам должен писать, должен бороться.

— Понимаешь, все как-то сразу навалилось! У меня грипп. Постоянные головные боли. Я переутомлен, ты не можешь понять, каково это. А ты никогда не приходишь! Мне нужно куда-нибудь уехать.

И тут она вспомнила пересказанное ей на днях рассуждение этой скотины Дюке: «Он стар и хворает. А ну как умрет? Тогда плакали наши десять тысяч франков». Низкие, низкие людишки! Точно такие же посылали судебных исполнителей к дверям Бальзака. А теперь они открыто насмехаются над скульптором потому лишь, что он стремился быть на высоте изображаемого.

— Вспомни-ка, господин Роден, статуя стоит столько времени, сколько стоит…

Он улыбнулся, взялся за письмо. Завтра он попросит своего секретаря просмотреть, нет ли ошибок. А может, Камилла согласится ему помочь?.. Он робко извиняется: ему не даются сложные фразы, он не в ладах со словами… «Получается, что я делаю орфографические ошибки, как другие делают ошибки в рисунке!»

Камилла вернулась домой. Ей холодно. Она одна. Одна со своей огромной работой! Нужно успеть. Десяти тысяч франков у нее нет. Если она умрет, публика немногое потеряет. Нет, ни к чему завидовать Родену. Работать дальше, вот и все.

Она приняла заказ Матиаса Морхардта. Это означало задержку в основной работе, но иначе она бы не выкрутилась. Родену не до нее, не стоило докучать ему. Хочешь быть женщиной-скульптором, так держись, пока можешь.

Заказ Матиаса Морхардта… Камилла более не решалась идти к нему. Как ему признаться, что она не поспевает? А еще статуэтки, которые делались в расчете на продажу! Уже много-много месяцев ничего продать не удается. Раз уж у нее появился хоть один заказ, благодаря Морхардту, нужно же закончить! Десять бронзовых бюстов, которые продадут по триста франков за штуку. Десять бюстов господина Родена. Причем из этой суммы придется заплатить за литье, самой проделать всю работу резцом, выгравировать кадуцей. Порою ее тянет пустить себе пулю в лоб. Заплатят ли ей? Аванса не выдали. Она не осмелилась попросить. Морхардт посоветовал ничего не требовать до окончания работы: «Это „Меркюр де Франс“. Женщине не доверяют, понимаешь!» Ей пришлось занять денег, чтобы приступить к работе. У нее уже долгов почти на тысячу франков.

Она вспомнила имя: Леон Майяр! Она сделала для него две гравюры. Он не заплатил: кому платить-то, подруге мэтра? Хуже всего то, что она их уже отдала. Она написала Родену, чтобы вмешался. Гравюры по-прежнему лежали у Леона Майяра, а может, где-то еще, но ни единого су Камилла не получила по сию пору. Уже почти два года…

Роден заболел. Замечательно! «…Я уверена, что вы снова допустили излишество на этих ваших чертовых обедах, в этом чертовом обществе, которое я ненавижу, которое отнимает все ваше время и здоровье, ничего не отдавая взамен». Зачем она распинается? Он катится к катастрофе. «Я далеко и не в силах предохранить вас от столь ясно видимого мною зла. Удается ли вам работать над макетом вашей статуи?..»

Господи, как мало осталось времени! Но как только эскиз будет готов, за дело примутся мастерские. Несколько недель, и он еще может успеть. Скоро откроется майский Салон. Ну, а у нее все по-другому…

«Вы упрекнули меня в том, что я мало вам пишу. Но ведь и вы сами присылаете мне лишь несколько строк, которые отнюдь меня не радуют. Вы правильно угадали, что здесь невесело. Мне кажется, что я так далеко от вас! И что стала вам совершенно чужой».

Еще ехать куда-то. Это так утомляет.

«Целую вас. Камилла».

Матиас Морхардт зашел навестить ее, вырвать из уединения. Нет, она не пойдет на этот обед. Спасибо большое! Если там не будет Родена, разговор завертится вокруг дела Дрейфуса. Если Роден будет, заговорят исключительно о «Бальзаке». Что ни выбери…

Про дело Дрейфуса она знала все наизусть! «Пойми меня правильно, Камилла, — говорил Морхардт, — я председатель Лиги прав человека. Это очень важное дело, поверь! Если ты женщина, это вовсе не означает, что ты не должна интересоваться политикой. Ох, женщины! Стоит только чуть-чуть вас оставить без присмотра…» А Роден? Можно подумать, его беспокоит судьба капитана Дрейфуса. Он ни о ком, кроме своего Бальзака, не говорит, о нем и только о нем.

Десять бюстов господина Родена! Десять бюстов! Нет, это невозможно. Матиас Морхардт! Десять бюстов! Вы шутите? Сжальтесь же надо мной! Она коснулась пальцами его лица — черты не очень хорошо промоделированы, работа не идет, — уже плохо понимая, изображение перед нею или живое лицо. Слишком устала…

— Камилла! Что с тобою? Ты унеслась куда-то далеко…

Огюст стоял рядом с нею. Она больше не могла отличить скульптуру от реальности. Все плыло перед ее утомленными глазами.

— Какой чудесный огонь! Как хорошо у тебя! Вот жалость, мне хотелось бы иметь такой же тихий уголок… В Медоне так не выходит! В мастерских — тем более. Вечно толпятся посетители! Сущее столпотворение!.. Визитеры, «интервью», набеги прессы, выставочная комиссия, друзья… но меня только одна вещь заботит, Кам. Я больше всего боюсь допустить ошибку в искусстве! Знаешь, я вдруг вспомнил, что говорил мой старый учитель Бари одному коллеге. Слыхала о таком, Бари? Он часто приходил в Ботанический сад, скульптор-анималист! Я его вижу, как сейчас. Нам было лет по четырнадцать, пятнадцать. Одежда у него была поношенная, он походил на бедного учителя-репетитора из колледжа… Он был самый печальный из людей, каких я видел, и самый могучий. Он создавал свои произведения собственными руками и продавал их задешево. И то ему плохо удавалось. Гениальный человек! Да, так вот, я помню, как он сказал одному коллеге, который жаловался на жизнь: «А я, наоборот, благодарен судьбе: я занимаюсь скульптурой уже сорок лет, и до сих пор жив».

Камилла смотрит на усталого человека, отдыхающего рядом с нею. Она все еще его любит. За что? Быть может, вот за такие рассказы?

Она поднимается, кутаясь в одеяло, взбадривает огонь. Отложив кочергу, остается на коленях, опираясь руками о край камина, будто молится.

Роден созерцает скульптуру, уже почти законченную ею. Бронза — «Женщина перед очагом». Но как же она ухитряется делать все это? Не может быть, чтобы у нее не было помощников! Однако Морхардт беспокоился, говорил, что она слишком много работает, почти ничего не ест. Роден рассматривает коленопреклоненную фигуру, обернутую светлой тканью; ему хочется прикоснуться к ней, приласкать. Она похожа на монахиню.

— Ты это… — внезапно в памяти его всплывает документ, документальное свидетельство Луи Буланже, 1837 года, описание Ламартина. Все это переворачивается, накладывается одно на другое: она, Ламартин, нет, он сам, «Бальзак в халате» — он всегда носил дома широкое одеяние из белого кашемира, наподобие монашеской рясы, «подпоясанное шелковым шнуром». Вот! Это оно!

— Что ты сказал? — Камилла поднялась на ноги и подошла к нему.

— Ты похожа на монахиню… А приходилось ли тебе слышать, что Бальзак носил монашескую рясу вместо домашнего халата?

Она рассмеялась:

— Великие люди все могут себе позволить! Нужно признать, что он был велик и в переносном смысле слова, и в прямом. Твой «Бальзак» продвигается?

— Как будто. Но меня торопят.

— А та, другая мерзость? Штучки Дюке?

— Мне нужно непременно выставиться на следующем Салоне, иначе — фьють, и денег не станет. Они задергали меня. Не хотят понять…

Не думать о деньгах! У него их немало! Она сухо объясняет ему:

— Ты знаешь, чего я добиваюсь. Точности чертежа, четкости линий! Ничего больше. Никаких подробностей, анекдотов. Простота, как у Хокусая! Да, ты знаешь, как я восхищаюсь Хокусаем. Ты говорил о религии? В некотором смысле ты прав. Но только не так, как у Поля, нет! Ни за что! Помнишь, как сказано…

Она наклонилась чуть ниже, плотнее закуталась в одеяло; вот эта восточная статуэтка, древний Будда. Она рассказывает ему историю о Великане, описывает легендарную скалу своего детства. Такой же великан, как Бальзак! «И линии, и точки — все обретет жизнь. Когда мне исполнится сто десять лет, у меня…»

Он внезапно встал, обнял ее, стиснул, опрокинул. Она забилась, ее одолел издевательский смех.

— Я с тобой серьезно говорю, а ты…

Он кусает ее, овладевает ею. К нему вернулись прежние силы, как будто он готовился к работе. Одеяло соскользнуло, тело ее жаркое, сладострастное, земное, это безупречная плоть, которую он познал глубоко. Да, он знает.

На несколько мгновений Камилла забыла о том, что ей нужно работать.

День открытия Салона приближается. Камилла должна ответить Родену. Он передал ей с Лебоссе — кстати, отличный работник! — свой последний эскиз Бальзака. Он просит ответить сразу. Лебоссе должен прийти за ответом. Камилла торопится.

Есть еще месяц. Она уже не понимает, куда идет, что делает. Она работает. Белые глаза, белые руки, белое лицо. Сердце бьется учащенно. Она слишком устала. Ей жарко.

Матиас, его жена и врач склоняются над нею. Что такое? У нее все в порядке! Просто усталость и недоедание.

И притом кто-то еще ей завидует. Роден посоветовал Морхардту не публиковать посвященную ей статью. До чего правильно! Она об этом не подумала, а это стоило бы ей новых вспышек «гнева и мстительности».

Месяц. Остается месяц. Нужно спросить у Морхардта, где Роден купил тот кусок розового мрамора, и главное, главное — она умоляет, пусть будут осторожны с бюстом девушки. Он хрупкий, чрезвычайно хрупкий, а в нем — столько душевного жара, столько часов ее жизни. Ей страшно. Она быстро исправила все, что нужно. Пусть к ней никто не прикасается! Пусть ее защитят!

Выставка откроется во Дворце Машин. Администратор только что не швырнул карточки ей в лицо. Бюст выставлен под солнцем, в пыли. Он такой хрупкий! Нужно написать Родену, предупредить.

Ночь. Осталась одна ночь. Он должен был что-то предпринять. Но где он? У нее есть еще ночь, чтобы поработать.

В день открытия Салона, посреди огромного корабля Марсова поля…

— В сторонку, барышня!

Камилла пытается хоть как-то протолкнуться. Она не осмеливается сказать, что участвует в выставке, что ей нужно пройти. У нее даже нет картонки-пропуска. Три дня тому назад ее только что не вытолкали вон. На ней простенькое черное платье, воротничок из белых кружев, как бы не вышло, что ее примут за школьницу. Это же ее дарование испытывается здесь — и ни у кого не нашлось свободного времени проводить ее! Как осмелиться сказать, что она скульптор?

Салон только что открылся. Алчущая новинок толпа. Огромное здание, как корабль, вздрагивает от фундамента до крыши. Галерея машин столь длинна, что конец ее теряется из виду. Выставка празднично шумит. Камилла непременно добьется триумфа на большой выставке 1900 года. Тогда они все увидят!

— На что вы хотите посмотреть?

— На «Бальзака», как и все. Уже лет десять, как о нем говорят!

Компания веселых молодых людей, в ярких сюртуках и глянцевитых шляпах, единым рывком вклинивается в толпу, где зажата Камилла. Вот наконец она и вошла!

И тут же остановилась, потрясенная. Она увидела его издали, незачем подходить ближе. Он стоит посреди высокого нефа и презрительно глядит на нее с высоты своих пяти метров. Пять метров! Она кричит. Он сейчас упадет на нее. Великан! Великан! Громадный призрак глядит на нее, и рот его искривлен иронией и жалостью! Ее подталкивают, тащат к нему.

«Словно отлитый вместе со своим одеянием», безупречный, он поднял голову, полный печали, и «глаза его, ищущие солнца, уже покрывает тень». Кто-то сказал это только что совсем рядом. Она уже ничего не воспринимает, она умирает. Это было не тридцать лет назад, нет — это было вчера… Она пытается спрятаться, скрыться, как будто она голая. Рядом со скульптурой, кроткий, тихий, стоит Роден, прячась в тени огромной шляпы. Камилла прижала руку ко рту, зажимая рвущийся наружу крик. Агония ее тем мучительнее, что между великаном и господином Роденом она заметила «Поцелуй», творение, зачатое пятнадцать лет назад. «Поцелуй»! — «Куда эт’вы пошли, мамзель Камилла? — К господину Родену. — Чего эт’так поздно?»

Она отступила, ее отнесло противотоком выходящих. Отдайте его мне! Она пыталась нащупать его вслепую, но ее несло все дальше к выходу. Ее выставили за дверь. Она отступает навсегда. Художница, пошла прочь!

«Бальзак»! Роден все-таки нашел его. Все было кончено. Кто-то воскликнул: «Это надувательство, я другого слова не нахожу!» Камилла остановилась как вкопанная.

— Если бы Бальзак это увидел, отказался бы от такой статуи…

Камилла вся обратилась в слух.

— Нет, я не критикую, я просто не понимаю.

Камилла окаменела.

— Потрясающая вещь! Роден показал нам всем дорогу, по которой следует идти!

Камилла затаила дыхание.

— Моделировал он беспощадно! Вы заметили — под одеждой чувствуешь тело? Его дрожь, неровное дыхание, сильные удары сердца, готового остановиться…

Камилле кажется, что ее обобрали догола.

— Вам все это чудится, друг мой. «Бальзак» — это колоссальная марионетка. Больше ничего вы там под одеждой не найдете. Бедненькая марионетка!

— Эй, бедная барышня, вам нехорошо? — К ней подходит какой-то человек. — Посидите, я схожу приведу кого-нибудь. Разве же можно в вашем возрасте ходить вот так, одной! Здесь народу две с лишком тысячи. Вы хотели, наверно, посмотреть на «Бальзака»? Да еще и вход куда как не бесплатный… Бедняжка!

Она подняла глаза: этот человек обращается, видимо, к ней. Она его плохо различает.

— Вы, главное, не шевелитесь. Я кого-нибудь разыщу. Вас проводят.

Как только он удалился, Камилла вскочила и поспешно ушла. У выхода она заметила драгоценный бюст, такой хрупкий, выставленный под солнцем, в пыли. Его не приняли, поставили у выхода, затолкали в угол. Огромная толпа раздавит и его. Да какая теперь разница! Она уже бежит. На улице жарко, мостовые горячи. Она падает и поднимается. Скорей! Скорей! Прохожие оборачиваются ей вслед. Кое-кто насмехается: «Сумасшедшая!» «Бродяжка!»

Скорей! Скорей! Вот Итальянский бульвар. Вот Пипелетта, двор, мастерская. Закрыть дверь, укрыться в тени… Она падает на колени. Ползает по комнате в поисках спичек. Нужно сжечь все рисунки, эскизы. Колоссальная марионетка. Бум! Бум!

Зачем она рассказала ему про сказочный камень своего детства?

Она сама отдала своего великана.

У нее больше не осталось тайны.