Камилла Клодель, женщина

Один из вас предаст меня

За дверью, на старом темном пальто лежит скорчившееся тело.

Мастерская. Камилла осталась одна. Она смотрит на статуи, завернутые в грязные коконы. Омерзительная гниль, которая одолевает старую грызунью — ей слышно, как она работает. Это зародыши — и смерть покидает нас.

Сейчас, наверно, часов шесть. Воробьи со щебетом поклевывают весну. Камилла готовится к убийству. Настала пора любви, жизнь, коварная жизнь, расцветает. В эту пору они уезжали в Турень… Азэ-ле-Ридо… обещания…

Дом просыпается: «День отравлен движением консьержки, которая сбивает все на своем пути». Камилла вскочила и бросилась закрывать ставни. Скорее! Она торопливо замкнула створки. Я запру все, пусть никто не войдет сюда больше — никто и никогда.

Однажды вечером под дверь просунули бумажку. Нужно было платить по счетам, иначе ее ждал приговор. Она пыталась отбиться, бросилась одалживать гроши, собирать тысячу франков. Она обещала расплатиться скульптурой. Ее создания превратились в разменную монету — пустые обещания, пропущенные сроки…

Она искала спасения в смехе, в празднике. Все равно где, лишь бы ее не нашли! Но платье у нее порвалось, и она больше не могла никуда пойти. Просто носиться по улицам у нее уже не хватало сил от истощения. Тогда и только тогда она пресекла все связи с внешним миром.

Оставалось еще уничтожить последние работы, попорченный мрамор и кучу камней рядом с распотрошенным диваном.

«Ваш бюст прожил столько, сколько живут розы». Ну вот, она честно его предупредила.

Господина Асселена, своего последнего друга, она разбила на куски, вдребезги. Она еще и потопталась по осколкам, ожесточенно давя гипс ногами. Сила ее удесятерилась. Уже пошел восьмой час утра, соседи все слышат, но старательно не обращают внимания. Все равно ведь это скоро кончится. Они предупредили на всякий случай родственников, полицию.

На следующий день мусорщик с тележкой пришел забирать обломки. Он отвез их куда-то к городским стенам, как и каждую весну, следуя указаниям Камиллы. Она ему за это платит.

Теперь осталась только она сама.

Третье марта 1913 года. Телеграмму подсунули под дверь. Письма она не прочла. Семь дней, осталось семь дней. Этого хватит.

Ночь еще не прошла. Камилла лежит не шевелясь. Ни движения, ни звука. Она знает, что должно случиться. Она ждет рассвета. Кто придет за ней? Сколько их будет?

На протяжении целой недели она никуда не выходила. И ничего не ела. К чему бесполезное трепыхание? Она даже разделась догола — чтобы быть полностью наготове.

Мастерская опрокидывается на нее. Как только за нею придут, ее охватит пустота, и равновесие навсегда покинет ее.

Стоит ясная ночь. Медленно созревает рассвет. Капля за каплей прибывает погожее утро. В мастерской осталась одна-единственная фигура.

Ужас овладел ею, и она не осмеливается даже пошевельнуться. Только губы едва заметно подрагивают.

Она стоит, снедаемая агонией. Она не будет защищаться. Пусть в нее вонзят меч — жилка у основания шеи так болезненно бьется! Клинок перережет нить боли.

И он тоже ее оставил. Даже он! Четырнадцать остановок на крестном пути — вот они, пришпилены к стене. Камилла вырезала их недавно из журнала. Он молча висит на кресте. Выдумки!

А Поль написал «Юную деву Виолену». «Нужно обойтись без скандала» — «Низкая, отверженная» — проказа. Поль — и проказа! Ни единая черточка не дрогнула на его лице. Бедная Виолена!

Его глаза кажутся теперь совсем огромными. На полу, прямо у его ног, она плачет — украдкой, тайком, крупными мутными слезами; что-то приближается, что-то подползает к ней. Сквозь ставни просачивается свет. Она знает, она ждет.

Стоит мертвая тишина, как будто весь окружающий мир исчез. Камилла собралась выйти наружу: там ничего больше не будет, ни Парижа, ни городов вообще, никакого пейзажа — только неподвижная пустыня, окаменевшая клоака!

Камилла стоит на краю скалы, она первая добежала до Гейна. Она добежала первой! Нужно обернуться — кто-то хочет ее толкнуть!

Тише! О, прошу вас, сжальтесь! Она зовет на помощь. Неужели ее бросят одну? Она умирает. Ее так давно оставили, позабыли, так давно…

Вошли люди в сапогах, в касках. Дверь распахнулась.

Ее ударили, швырнули на землю. Она не проронила ни слова. Нагая женщина, это невыносимо! Она дает себя увести, так ничего и не сказав. Крылья подрезали. На нее надели смирительную рубашку.

Снаружи ждет карета скорой помощи. День — 10 марта 1913 года. Лошади ржут, свистит хлыст. Решетки на окне, карету трясет.