Господи, напугай, но не наказывай!

ЧЕРНОЕ ВЕНЧАНИЕ

VI-й Московский кинофестиваль 1969 г., помимо эстетических радостей, принес и свежий ветер перемен в мою ломкую жизнь. Его первое дуновение я ощутил как нельзя кстати, жарким июльским днем на Петровке, направляясь по своим нехитрым делам. Ветер был отнюдь не попутный, но пересесть по-мюнхаузеновски на встречное ядро я и не помышлял. Вперед, только вперед. С этого дня жизнь вошла в фазу комбинированной съемки с ускоренными кадрами.

Все началось с того, что где-то возле Петровских линий меня радостно окликнул Володя Деготь.

— Как хорошо, что я тебя встретил! Это просто везение. — Друг вцепился в меня мертвой хваткой. — У меня пропадают два билета на внеконкурсный показ американской «Чайки» в «Прогрессе». Я сам мечтал посмотреть эту экранизацию, но не успеваю — буду в «Ударнике» на «Бандитах в Милане». Давай два рубля — и билеты твои.

— Володя, у меня нет двух рублей. И приглашать мне некого.

— Хорошо, бери один, только выручи.

— Но я и на один не наскребу.

— Я бы подарил, но мне предстоит выкупить еще два билета на «Космическую одиссею», на которые мне обещали обменять «Оливера». А в кармане дыра. Что же мне делать?

Темпераментный Деготь упал духом. Но не надолго.

— Хорошо, Володя, я куплю у вас «Чайку», но при одном условии — вы возьмете меня на «Оливера».

— Но ты сказал, что у тебя нет денег.

— Когда сказал, их не было. А сейчас, кажется, появились. Скажите, Володя, вы в Бога верите?

— Ты чего? Перегрелся?

Мизансцена этого диалога сулила яркий драматургический эффект. Не воспользоваться им — грех. Но надо было торопиться, ибо удобный случай недолго ждет. Деготь стоял спиной к водосточной трубе, под которой приютилась свежевыкрашенная урна, доверху забитая мусором. Натюрморт завершали несколько мятых денежных купюр, местами прилипшие к обертке давно съеденного мороженного. Супрематическое зеркало. Дадаистское обустройство романтического пространства… Борода Хоттабыча, растущая из мертвого искусства. А может, все проще — Господь услышал наши стенания. Только… «Уберите Ленина с денег! Он для сердца и для знамен!». И уж во всяком случае, не для помойки. Мне был доподлинно известен только один случай, когда мусорник стал источником обогащения. Не скрою, я тогда позавидовал изобретальности 13-летнего подростка, о котором написали в газетах. Многие сберкассы ввели дополнительную услугу для тех, кто мечтал быстро разбогатеть. Они выреза́ли из газеты тиражную таблицу последнего розыгрыша и вывешивали на доске у входа. Предприимчивый мальчишка темной ночью наклеивал поверх точно такую же вырезку, но предыдущего тиража. Ничего не подозревавшие граждане сверяли с ней свои лотерейные билеты и, не найдя своих номеров, разочарованно швыряли билеты в стоявшую рядом урну. Юный гений затем выгребал содержимое мусорника и заново сверял номера уже с актуальной таблицей.

Я деловито отодвинул Деготя, чтобы совершить чудо. Собрав диковинный урожай — рублей 12, половину добычи я щедро вручил другу, получив взамен «Чайку».

— Аллилуя! — воскликнул пришибленный чудом научный сотрудник Института марксизма-ленинизма.

У кинотеатра «Прогресс» толпились любители кинематографа.

— У вас не лишний? — с интонацией полной безнадеги спросила меня темноволосая красотка.

— Если я предложу вам купить у меня билет, толпа страждущих сметет нас. Давайте сделаем вид, что мы старые друзья. Кстати, как вас зовут?

— Лена.

— Лена, вы согласитесь выпить со мной кофе после фильма, если я вас на него приглашу? Я сегодня при деньгах в силу мистических обстоятельств, о которых, если захотите, я вам потом расскажу.

— Наследство от австралийской тети? Тогда согласна.

Лена оказалась студенткой Суриковской академии и дочерью профессора Абрама Соломоновича Соколика, бывшего завлабораторией горения и детонации Ин-та химфизики АН. Абрам Соломонович, исключённый из партии еще в 1922 году в связи с партийной дискуссией перед XI партсъездом, не дожил до этого светлого дня всего пару месяцев.

Лена сдержала слово. В конце вечера она напомнила и о моем обещании — поведать историю моего сказочного обогащения. Свой рассказ я закончил словами:

— Таким образом, если мы с вами когда-нибудь поженимся, я обещаю до конца нашей совместной жизни не разглашать, что нашел вас в мусорнике. Шутка не сработала. Лена обиделась. И мы больше не виделись. До самого нового года.

Она позвонила с поздравлением, я предложил провести совместно новогоднюю ночь с моими друзьями. Загорелось и сдетонировало.

Предлагая заключить брачный союз, я как порядочный мужчина сознался в своих грехах (намерение при первой возможности бежать из СССР), чтобы потом не было претензий. Ленка подтвердила согласие, как мне показалось, с удвоенным энтузиазмом. К этому времени я защитился, приобретя некоторую осведомленность в фундаментальных гуманитарных науках. Но диплом символизировал только этап (тем более, что при выезде его тоже отберут).

Из всех торжеств и ритуалов я больше всего люблю свадьбы. Чего только на них не случается. Я даже побывал на свадьбе, где в числе гостей присутствовал весь кабинет министров, а я уговаривал главу правительства выделить мне из партийной кассы 2000 долларов для осуществления международной гуманитарной акции. Я обещал вернуть деньги в двойном размере через два месяца. И вернул бы, если бы премьер-министр был человеком авантюрного склада. Но он (в моем случае это была женщина) поручил разобраться с моим предложением замминистра иностранных дел, который пригласил меня к себе в кабинет на следующий день. Я приехал и получил отказ. Выручил лидер оппозиции, причем безвозмездно. Акция удалась. О ней заговорил весь мир. А лидер получил еще несколько голосов на ближайших выборах. Но это случится уже в другой жизни (и в другой книге).

Но и мои собственные свадьбы отмечены известным драматизмом. Особенно первая. Она прошла при почти полном отсутствии невесты. Бедняжка накануне объелась клубники со взбитыми сливками и ей никак не удавалось дойти до своего места за праздничным столом. Она двигалась навстречу своему счастью по-ленински — шаг вперед, два шага назад. В Древнем Риме такой брак был бы признан недействительным — закон допускал заочные браки только в отсутствие на церемонии мужа, но не жены. Это без сомнения был перст Божий. Но знамения посыпались на меня, неразумного, еще раньше. Я им не внял, хотя задним умом высоко оценил Его чувство юмора. За несколько часов до ЗАГСа уже при полном свадебном параде я заехал в парикмахерскую в гостинице «Москва». Парикмахер усадил меня и отошел за пеньюаром. Через кресло от меня на полу под умывальником возился сантехник с разводным ключом. Ключ не слушался и в какой-то момент сорвал резьбу. Мощный фонтан описал эффектную дугу и, не добив самую малость до потолка и пощадив соседнее совершенно пустое кресло, завершил траекторию в аккурат на мне. Мой югославский дакроновый костюм, добытый только вчера из-под прилавка, покрылся бурым слоем вековой ржавчины. О белой рубашке и говорить не приходится. Меня отправили в гостиничную прачечную, где добрые феи вернули наряд в прежнее состояние. Целый час в ожидании чуда я стучал зубами в каком-то мрачном закутке. Но знамения на этом не закончились. Уже во Дворце бракосочетания обнаружилось, что я забыл дома кольца. Администрация согласилась передвинуть церемонию, и я рванул домой за символами вечной любви. И наконец, когда регистратор протянула мне ручку для роковой подписи в журнале, в ней не оказалось чернил. Казалось бы, остановись и внемли. Но я снова оказался глух к Божьей милости.

Место для торжества выбирал отец. Он же согласился оплатить свадьбу в банкетном зале сада «Эрмитаж». Но роль свадебного генерала ему пришлось разделить с почетными гостями со стороны невесты — корифеями советской науки и многолетними друзьями семьи академиками Яковом Зельдовичем и Николаем Эмануэлем. Благодаря этому обстоятельству банкет проходил под охраной спецслужб. К слову о спецслужбах.

В разгар торжества приоткрылась дверь, и в амбразуру протиснулась фуражка, державшаяся как-то не по уставу, а за ней и правый погон полковника МВД. Незваный гость застыл на пороге, смутно догадываясь, что ошибся дверью. Но не отступил. Заметив пришельца, отец рванулся к гостю. Они почему-то сердечно обнялись и какое-то время шептались в дверях, затем отец, поддерживая полковника за локоть, подвел к центральному столу и попросил тишины.

— Дорогие друзья, разрешите представить вам моего фронтового товарища Петра Никанорыча, который так своевременно оказался в нашей компании. Попрошу для него штрафную. — Распорядился Семен Аркадьевич, уже держа наготове маринованный патиссон. Гости поаплодировали. Отец подвел Никанорыча к молодым.

— А вот и виновники торжества, мой сынок и его женушка — прекрасная Елена.

Никанорыч после штрафной посерьезнел, склонил набок голову для лучшей фокусировки. Но все равно прокололся. Он долго по-военному тряс руку невесты, словно готовясь вручить ей медаль «За проявленное мужество при задержании особо опасного рецидивиста», а затем схватил мою руку и… жадно впился в нее необсохшими после патиссона губами. Вновь раздались аплодисменты, после которых герой дня поклонился и неверной походкой направился к двери.

Улучив момент между тостами, я увлек отца на травку покурить и учинил ему допрос.

— Что это за клоун? Только не надо сказок для недоразвитых — я всех твоих фронтовых друзей знаю наперечет. Этот неандерталец среди них не числится. Кто таков?

— Молчи громче, — заозирался Семен Аркадьевич. — Не стану же я афишировать знакомство с начальником Бутырской тюрьмы.

— А чего это он душил тебя в объятиях, словно и вправду с окопов не виделись?

— Так он считает себя моим должником по гроб жизни.

Готовность отца вникнуть без лишних вопросов и дешевых советов в чужую беду и устремляться на помощь притягивала к нему даже тех, от кого зависела его личная судьба. В 1961 году его вызвал начальник тюрьмы, где отец отбывал часть 4-летнего срока.

— Мой сын, химик, уже год после института не может устроиться на работу. Вы работали управляющим Главка. Не поможете?

Отец придвинулся к столу и быстро расчертил крупным начальственным почерком лист бумаги.

— Пусть ваш сынок отправится по этому адресу.

В записке директору какого-то завода молодой специалист-неудачник был тоже представлен как сын «фронтового товарища». Через неделю парень явился на работу, а я — на внеочередное свидание с отцом с чемоданом, набитым недозволенной правилами снеди и выпивки.

После полковничьего поцелуя я долго не мыл руку. И еще целую жизнь уверял друзей, что мне в присутствии отца советской водородной бомбы целовал руки сам начальник Бутырок. Почему-то никто не верил. Но почему?