Господи, напугай, но не наказывай!

«ДЭУС, ДЭУС, КУС МАДЕУС»

Взрослые наивно думают, что дети не способны страдать и мучиться, что они могут только резвиться, гоняться за бабочками да крутить кошкам хвосты. Дети же полагают, что взрослые не умеют радоваться жизни, делать глупости, ошибаться и дурачиться. И те и другие неправы.

Конечно, я мог часами сидеть на подоконнике и наблюдать за внешним миром. Наверное, это была важная часть мира внутреннего, потому что я залезаю на подоконник, как только начинает дремать недреманное око моих наставников. Я сосредоточенно перебираю рассыпанные на подоконнике винтики сирени — если попадется пятикрылый, — быть счастью. Откуда мне знать, что я уже куда как счастлив, и лучше уже не будет никогда. За окном дом, крытый черепичной чешуей, слева от него — аллея, ведущая в Стрыйский парк. С угла — вход в аптекарский магазин. Меня посылают туда за вазелином и бинтами. Бинты дома приходится подолгу ждать, потому что путь от певучей двери к прилавку лежит мимо цилиндрического аквариума с живыми пиявками. Они несут облегчение в людских страданиях, но почему-то к ним относятся с нескрываемым презрением. «Присосался, как пиявка», — шипит соседка на мужа. Присосавшись носом к аквариуму, я размышлял о несправедливости к этим пугающим уродцам, и о том, что есть же на свете смельчаки, которые подставляют им собственное тело. Я забывал о том, зачем я здесь. Даже величественное крещендо резного, сверкающего бронзой кассового аппарата, с имперских времен размахивавшего инкрустированной ручкой, не могло отвлечь меня от этих чудовищ. Тысячи ящичков с фарфоровыми и эмалированными табличками, кобальтовые штангласы, извивающиеся змеи на травленых стеклах перегородок и дверей, узенькие антресоли — двоим не разойтись и, конечно, колдовские запахи. О львовских аптеках писались книги и литературные эссе. Их сравнивали и с букинистическими лавками, и с библиотеками, и с каютами «Титаника». Здесь царила своя гармония, которая ничем не была связана с понятием времени и внешним миром. Она просто хотела, чтобы я ее запомнил. Вокруг львовских аптек складывались легенды. Одна из легенд даже связывает их с изобретением керосиновой лампы.

Соседняя дверь — парикмахерская, где все знают, что я ношу челку, и где весь персонал и посетители говорят на непонятном языке. Я знаю, что это идиш, но меня это не касается. Это — язык взрослых. «Наш» парикмахер — веселый и совсем нестарый человек. Дожидаясь очереди, я с восторгом слежу за его руками. Вот в них сверкнуло лезвие опасной бритвы, заметалось со скоростью молнии по облезлой коже точильного ремня, и давай слизывать пену с шеи бесстрашного клиента. И аптека и парикмахерская здесь находились еще до моего рождения, а может, и при Императоре Франце-Иосифе. Или еще раньше, года эдак с 1600-го, с тех дремучих времен, когда местные фармацевты конкурировали с врачами, ограждая свой статус от цирюльников-хирургов. К моему изумлению, они продолжали соседствовать и в 2015 году.

И все же главное убежище от родительских несправедливостей, да и вообще от опеки старших — игры. К счастью, старшие быстро поняли, что нет смысла дарить мне всякую механическую хрень. Жироскопы, раскрашенные заводные лошадки с жокеем, кустарные поделки типа лесоруба, пилящего с медведем бревно, юла пылились в коробке.

Однажды мне был подарен на Новый год настольный бильярд. При первой же детской сходке вокруг новой игрушки, 6-летняя Неля Рубинштейн проглотила стальной шарик размером со спелую вишню. Через два дня почерневший от испытаний шарик вернули владельцу, но бильярд был признан опасной для жизни забавой и заменен металлическим конструктором. Первым делом, я избавился от чертежей и подсказок. Мои конструкции кранов и вездеходов были пугающе уродливы, но они были придуманы мной и поэтому неповторимы.

Подлинным педагогическим открытием стали диафильмы. Моя коллекция маленьких жестяных баночек с фильмами росла не по дням, а по часам. Экраном служил стоявший в спальне белый платяной шкаф (разумеется, брошенный поляками). Каждую неделю я собирал корешей из нашего дома, включал фильмоскоп и крутил новинки. Титры читали вслух по очереди, чтобы не слишком уставать. С этого момента их родители почитали за счастье дружбу с Леней. Они просто не догадывались, что наши кинопросмотры расширяли не только кругозор, но и арсенал боевых средств, которые завтра будут с успехом испытаны в очередной партизанской операции в Стрыйском парке. Решения худсовета были обязательны для Реввоенсовета. Надоевшие или просто скучные диафильмы изымались из фильмотеки, заматывались слоем серебряной фольги и использовались в зависимости от тактических задач в качестве либо дымовой шашки, либо ракеты. Родители делили наши игры на «интеллигентные» и «босяцкие». К последним относились практически все дворовые игры с их бесконечными считалками, кстати, вполне аристократического содержания:

Тот, на кого падало последнее слово, выбирал профессию. Затем считалка повторялась. Тому, на кого выпадала названная профессия, — водить. Система жеребьевки исключала подтасовки и была куда демократичней, чем выборы в Верховную Раду. Мы еще слабо разбирались в классовой борьбе, и кривить душой у нас не было причин. Каждый в глубине этой самой души хотел быть монархом, на худой конец, наследником престола. Это было так же естественно, как во время игры отойти в сторонку и пописать у дерева. Странно, что взрослые, в том числе маститые мурзилочные авторы и педагоги, зорко следившие за идеологическим созреванием, не смогли разрушить нашей дворовой культуры. Зато сколько поколений выросло, повторяя изо дня в день декадентскую абракадабру:

«Высокой латынью» веяло и от другой бессмыслицы:

Или:

Да такие стихи не снились ни Корнею Чуковскому, ни Агнии Барто, ни Сергею Михалкову.

Считалки применялись не только в играх. С их помощью мы проводили следствие и творили наш скорый, хоть и не очень правый суд. Когда в компании неизвестный злоумышленник портил воздух, негодяй выявлялся с помощью считалки:

Бедолага, на котором заканчивалась считалка, без вины виноватый, становился объектом насмешек. Расправа была вполне в духе времени.

Характер игр менялся, если в компании оказывались девочки. «Садовник», «Мак», «Классы», «Колдун» — эти игры были вполне безобидными и, быть может, поэтому не вызывали азарта и быстро надоедали. Самыми жестокими были «Козел», «Осел» и «Жучок». Последний побил все рекорды по возрастному охвату и популярности. Где только в него не играли — во дворах, на переменках, в очередях «для сугреву». В нее играли студенты, доктора наук, отцы семейств и персональные пенсионеры с тридцатилетним партийным стажем. Я наблюдал компанию солидных мужиков, самозабвенно колотивших друг друга на Красной площади во время первомайской демонстрации.

Дворовые игры, случалось, заканчивались конфликтами со всеми вытекающими последствиями — разбитым носом, ссадинами и вмешательством взрослых. Разборки на почве национальной неприязни не были редкостью и в нашей среде. Ведь не на облаке жили. А жили мы на Тимирязевской, бывшей Софиевской, бывшей Красноармейской и еще не переименованной в Ивана Франка. На некоторых домах появились аккуратненькие таблички, быстро ставшие мемориальными — «В нашем доме нет второгодников» или «Дом образцового быта» (не удивительно — в доме ни одной коммуналки). Если бы меня спросили, какую табличку заслуживает наш дом, я бы не задумываясь предложил «В нашем доме почти нет антисемитов». «Почти» — потому что одна квартира была на подозрении. Мальчика, в ней проживавшего, мы неохотно принимали в наши игры. Он не подходил нам по темпераменту. Мальчика звали Шурик Мосаков, но он отзывался и на прозвище Пунык. По крайней мере, так называла его старшая сестра Дэля (ее имя мы тоже воспринимали как кличку). Однажды, сводя со мной счеты, он завершил дворовую ссору неотразимым аргументом, к которому не раз и не два будут обращаться мои будущие оппоненты:

— А с тобой, Зяма, я вообще больше не играю.

Мне было шесть лет. «Зяма» еще не оскорблял слуха. Так звали маминого брата-инвалида, который ушел добровольцем в 41-м и не вернулся. Он жил с нами сказочным невидимкой…