Господи, напугай, но не наказывай!

ХОЧ ЕВРЕЙЧИК, А ДУШЕВНЫЙ

Об оловянных солдатиках я знал из сказок Андерсена. В магазинах ими не торговали. В некоторых домах они хранились как память, переходили по наследству, играть с ними было скучно, все равно, что играть в куклы. Но военные игры котировались высоко, хотя требовали и больших организационных усилий. Идеальным местом для наших буйств, партизанщины, стрельбы, погонь и кровавых битв был Стрыйский парк. В канцтоварах напротив Стрыйского рынка я покупал амуницию — пистоны в картонных коробочках. Мой арсенал состоял из одного оловянного револьвера, тяжелого и эргономически плохо приспособленного к детской руке. После каждого нажатия на курок приходилось долго растирать ноющий палец. Но он был надежным пропуском во все дворовые игры, куда без личного оружия дорога была заказана. Мальчишки постарше мастерили мелкокалиберные самопалы. Моего мастерства едва хватало на лук с тетивой из лески и стрелы из орешника, оснащенные жестяными наконечниками. Сама атмосфера, в которой мы росли, располагала к ристалищам. Празднование военных дат еще не закоснело, еще больно волновало людей, переживших лишения военной поры. В газетах то и дело писали о детях, находивших оружие и неразорвавшиеся снаряды. Учителя инструктировали, как обращаться с такими находками. Калеки в пропотевших гимнастерках в трамваях и на базарах были живым укором нам, здоровым и жизнерадостным балбесам. У этих бедолаг наготове горькие воспоминания времен Гражданской и Отечественной. Чем лучше излагает, тем больше звона в кружке. Совесть этих отечных философов кристальна. Они отдали больше, чем могли. У них нет ног, но есть обида. Говорят все, что думают. Они сполна заплатили за эту привилегию. Их более удачливые и ловкие товарищи по несчастью не стучат по дворам трущими протезами да костяшками домино, а заседают в комитетах ветеранов и рассказывают свои истории не безразличным прохожим, а пионерам. В тепле и почете.

Наши родители щедро наполняли медяками их засаленные пилотки. Безногие утюжили тротуары самодельными тележками на подшипниковых колесиках, отталкиваясь от земли деревянными колодками с ручками. К ним быстро привыкали, как привыкают к сломанным уличным фонарям и к трамвайному скрежету. Жалели, конечно. Но иногда и переходили на другую сторону улицы — там больше пространства, больше света…

Мне страшно смотреть на этих чудовищ. Кажется, что они вот-вот схватят меня за ногу или огреют костылем. Но любопытство пересиливает, и я бестактно разглядываю выставленные напоказ синюшные культи и медали, прикидываю их выручку, и втайне в чем-то завидую, но не могу догадаться, чему. Они смешались с дорожной пылью и плевками пешеходов. Возвращаясь с Галицкого рынка, тетя Маня делится с ними свежими антоновками. В местах скопления людей нищие ветераны кучкуются — им не до конвенций. Они хотят есть. Тетя Маня выгребает из сумки мелочь и поручает мне разложить по кепкам. Я выполняю, соблюдая безопасную дистанцию. Вот калека протягивает мне опухшую руку с татуировкой «Убью». С выдумкой — по буковке на пальце.

— Хороший мальчик. — Слышу вслед. — Хоч еврейчик, а душевный.

Благотворительные балы в Благородных собраниях с польками-мазурками в пользу раненых остались в проклятом прошлом. Пущай сердобольные американцы усердствуют, гремя на улицах жестяными кружками и наполняя их долларами на помощь своим калекам. У нас и сейчас не каждый отличник напишет в диктанте «прИзрение» через «и». Да и у Калек Наших собственная гордость. Настоящий Советский Человек — даже без ног будет бить мировые рекорды с высоко поднятой головой. Герои моего детства приходили к нам именно такими:

«…Отстегнув протезы, он медленно сполз с камня, и хотя ему было очень больно ступать обрубками ног по крупному песку, он не стал на четвереньки. Морщась от боли, вошел он в озеро…» («Повесть о Настоящем Человеке»). Вот так!

«Нам нет преград ни в море, ни на суше!»

«— Ну, замерз? Меня сквозь унты, ух, как прохватило! А ты, на-ка, в ботиночках. Не замерзли ноги?

— У меня нет ног. — Ответил курсант, продолжая улыбаться своим мыслям… и он движением циркового фокусника разом поднял обе штанины.

Курсант стоял на протезах из кожи и алюминия, стоял и весело смотрел на инструктора».

Но не выдержал тонкий ледок, отделяющий великое от смешного.

И вот народ из циркового восторга ударяется в необузданное глумление:

— Что такое — ползет, ползет, съест орешек и снова ползет.

Ответ: Маресьев.

Приятель зашелся в смехе. Слезы рукавом вытирает. Во дела! А ведь и вправду смешно — думал — рептилия какая, а вышло — Герой Советского Союза.

Знаменосец соцреализма Борис Полевой, сам того не желая, сформулировал самую суть советского безумия, государственного, экономического, культурно-этического — «пляска на протезах». Единственный шанс для увечного не рухнуть — плясать до полного изнеможения.

Наверное, можно было бы здесь обойтись без этого грустного отступления, но так уж получилось, и я верю, что читатель меня поймет.