Господи, напугай, но не наказывай!

СОЮЗПЕЧАТЬ

Газеты придумали для того, чтобы покрывать новости. А также полы, столы, стены и внутренности кухонных шкафов. В командировке — незаменимый упаковочный материал для вареной курицы. Печатают их и для изготовления рваных квадратиков для гвоздя, торчащего из осклизлой клозетной стены. Газеты пригодны для затыкания початых винных бутылок и замочных скважин, для утепления двойных оконных рам. Годятся и на оберточную бумагу для учебников. Девочки моего класса старались так сложить газетный лист, чтобы с обложки на вас смотрела зверюшка или кинозвезда, мальчишки тяготели к военным мотивам. Свернутая в несколько раз газета — вполне конвенциональное средство для раздачи отцовских оплеух. Тетушка, исправно посещавшая курсы кройки и шитья в жилкоопе, готовила из них выкройки крепдешиновых и панбархатных нарядов. «Тюх-тюх-тюх-тюх, разгорелся наш утюг», — напевала она, проворно орудуя ножницами и лекалом, укорачивая по ходу дела улыбающихся вождей и доярок. Из газет можно сворачивать самокрутки, ими можно разжигать пионерские костры и буржуйки, складывать пилотки перед побелкой потолка и веселые кораблики. А еще их можно РАСПРОСТРАНЯТЬ. Вот этим я и занялся в октябре 1966 года в должности инструктора Союзпечати. Союзпечать — загадочная организация. Своим тайным смыслом она уступала лишь ДОСААФ. Под «распространением» следует понимать продвижение партийно-пропагандистской макулатуры, и без того раздутой до астрономических тиражей, и наполнение партийной мошны. Самый эффективный метод (с 30-х гг. ничего лучше не придумали) — лимитированные издания. В список лимита внесены издания повышенного спроса: «Иностранная литература», «Юность», «Вокруг света», «Мурзилка», «Неделя», «Новый мир» и т. д. Чем больше спрос, тем меньше предложение. Эффективная экономическая модель.

Начальник Киевского межрайонного отделения на Дорогомиловке Александр Борисович Рабинович отнесся ко мне по-отцовски.

— Я закрепил за тобой ответственный и самый прибыльный район.

— А разве у меня сдельная оплата? — искренне удивился я.

— Не все измеряется зарплатой.

Смысл этой межрайонной мудрости прояснится для меня только через год. Sancta simplicitas.

Костяк моего района — два мединститута, пединститут и Военная академия им. Фрунзе. Время от времени я встречаюсь с общественными распространителями в каждом заведении и инструктирую их об изменениях и тенденциях в текущей подписной кампании. Они выклянчивают побольше талончиков на «лимит», а я догружаю их взамен разнарядкой на партийную периодику. Я вам — 50 «Мурзилок», а вы мне 200 «Молодых коммунистов» и «Блокнотов агитатора». Вот и весь «инструктаж». Но если бы я был сообразительней, то вовремя бы догадался, что главное в этом инструктаже должен быть не план подписок, а умение распоряжаться дефицитом, то есть теми перфорированными листами, на которых распечатаны бесценные талончики, что «Мурзилка» в хозяйстве куда полезней, чем «Политическое самообразование», «Агитатор» и «Партийная жизнь», вместе взятые. При случайных обстоятельствах я узнал то, на что намекал Рабинович и скромные коллеги, получавшие, как и я, жалкие 69 рэ. Официально. А неофициально… Рыночная цена каждого талончика — от двух до четырех номиналов. То есть для получения второй зарплаты достаточно отдать в правильные руки десяток «Мурзилок». При налаженном сбыте можно было быстро и без особого риска разбогатеть. А глаза мне открыл не какой-то красноносый Рабинович, а… бывший глава советского правительства. Лично.

Чтобы приблизить нового инструктора к «прибыльному» участку, Рабинович организовал персональный кабинет для приема общественных распространителей. Теперь я сидел в цокольном помещении при почтовом отделении напротив Новодевичьего кладбища. Наслаждаясь независимостью, я весело поигрывал костяшками счет, когда на мой стол упала тень от остановившейся за окном черной волги. В комнату с деликатным стуком, опираясь на палочку, вошел человек, обратившийся ко мне по имени и отчеству.

Я уставился на посетителя, словно передо мной был Микки-Маус. Оправившись от изумления, я подошел к нему, чтобы проводить к стулу.

— Присаживайтесь, Николай Александрович, в ногах правды нет.

— Да неужто вы меня узнали? — в свою очередь удивился персональный пенсионер, бывший председатель Совмина и разжалованный маршал Николай Булганин.

— Вас это удивляет?

— С некоторых пор. Я, знаете, уже столько лет не у дел, живу тихо-скромно, по-стариковски.

— Что я могу для вас сделать, Николай Александрович?

— Да внуки замучили — требуют «Вокруг света» и «Юность». Нельзя ли вас попросить?.. Я отблагодарю, я заплачу вдвойне. — Поторопился «успокоить» меня Булганин, вытаскивая потертый бумажник.

— Да что вы, Николай Александрович, — остановил я посетителя то ли с испугом, то ли с чувством собственного достоинства (мне еще никто в жизни не предлагал взятки, да и какой с меня прок людям). — Все по прейскуранту. Только… У меня будет встречный вопрос. Скажите, неужели и у вас эти проблемы?

Кто не знает, что небожители в нашей стране не утрачивают льгот даже после смерти, если, конечно, смерть была естественной (то есть не с дыркой в затылке)? У них даже погосты по ранжиру. Моему просителю, несмотря на опалу (с кем не случается), Новодевичье гарантировано. Вон оно — из моего «цоколя» как на ладони.

Ответ Булганина меня удивил больше, чем само его появление.

— Конечно, нет у меня этой проблемы. Но только очень уж не хочется мне за каждым пустяком к НИМ обращаться.

Со временем я узнал, что коллеги реализуют вышеупомянутый дефицит в течение первых двух недель с начала подписной кампании, а их доходам могут позавидовать профессора педов и медов. Жизнь опять прошла мимо.

Зато я отличился в оптимизации другого производственного процесса.

В задачу моей загадочной фирмы входило не только распространение, но и утилизация партийной мысли. Процесс этот был детально прописан вышестоящими товарищами, которые строго следили за тем, чтобы товар, так и не превратившийся в деньги, в дальнейшем был исключен из оборота, то есть превращен в сырье для переработки. Но товарищи хорошо знали жизнь. Они понимали, что в этой стране сырье не перестает быть товаром, если сохраняет мало-мальски товарный вид. Вот и завели традицию, эдакий ежемесячный субботник-корпоративчик. Всех служащих сгоняли в районный склад, где они чуть ли не зубами рвали на части розничный возврат. Каждый экземпляр (надо ли говорить о том, что это были исключительно партийные издания?) надлежало обезглавливать — отрывать голыми руками лицевую страницу обложки или первую полосу газеты. Только после этого «Коммуниста» и «Советскую Россию» можно отправлять под пресс. Моя инициатива, хоть и шла вразрез с инструкциями, прижилась. На очередной субботник я притащил мощный перфоратор (опять же спасибо папе), и дело заспорилось. Теперь связки даже рассыпать не было нужды. Я вдвоем с напарником с наслаждением погружался в акт бумагоненавистничества, прошивая насквозь полуметровые блоки с партийной ересью. Через час груды бесполезного бумажного хлама были готовы к отправке в последний путь, а благодарные участники аутодафе — к детишкам и телевизору.

Работа в Союзпечати вызывала тошноту, несмотря на готовность Рабиновича проталкивать меня на свое место — ведь ему скоро на пенсию. Когда приставания Рабиновича со вступлением в партию участились, мне пришлось сказать ему правду.

— Да поймите же вы, Александр Борисович, не нужна мне карьера в Союзпечати. Это единственная в Союзе печать, к которой меня подпустили, и то благодаря вам. Да и я ей не нужен. И работаю я у вас, чтобы меня не внесли в списки антиобщественных элементов. И торговать из-под полы талонами на «Мурзилку» — тоже не мое дело.

Рабинович испуганно блеснул очками, а его красный нос от обиды покраснел еще больше.

— Да я же тебе добра хочу. У меня ведь сын твоего возраста.

— Я знаю, Александр Борисович, и, поверьте, страшно благодарен вам за все. И особенно за подписку на «Америку». — Сказал я без тени лукавства.

Подписка на единственный допущенный в страну американский журнал действительно неслыханная привилегия. Добывали его за большие деньги и по большому блату, коллекционировали, перепродавали. Букинисты предлагали не только старые номера, но и отдельные страницы. Многие, несмотря на легальное распространение журнала, предпочитали наслаждаться им втайне, избегали посторонних глаз. Другие — наоборот, выставляли напоказ как символ статуса, наряду с пачкой «Кента» или «Уинстона». Циркуляция была настолько мизерной, что он даже не фигурировал в списке «лимитированных», хотя в качестве приманки он мог поднять в несколько раз распространяемость партийной макулатуры, тем более, что американцы предоставляли тираж задаром.

По договоренности, достигнутой еще во время войны, продажа в Союзе этого эксклюзивного (с точки зрения даже американских полиграфических стандартов) издания ограничивалась 10 тысячами экземпляров. Главное условие советской стороны — никаких комментариев относительно системы и институций в СССР. Журнал превратился даже в платежное средство в сфере профессиональных услуг. Молодая женщина однажды позвонила в американское посольство с просьбой продать ей свежий номер журнала. Со слезами в голосе она объяснила, что ее гинеколог согласен продолжить лечение только после того, как она принесет ему экземпляр «Америки». Через год МИД ответил согласием на просьбу посольства США увеличить циркуляцию до 50 тысяч, но следом подключилась цензура, и начались манипуляции с допущением тиража в розничную торговлю.

Журнал привлекал не только содержанием, но и фотографиями и изысканной графикой. Она напоминала о 1963 годе, когда состоялось мое первое открытие Америки. Это случилось во время московской выставки «Графика США», на подступах к которой толпа чудом меня не затоптала. Не помню, как это произошло и кто меня спас, но я очнулся на травке в безопасном далеке от плотного людского потока. В павильон я все же тогда попал. До сих пор перед глазами потрясший меня рекламный плакат. Посетители возле него вообще не задерживались, потому что на нем… ничего не было изображено. Огромное черное глянцевое полотно. И все. Я застрял возле него, щупал, обнюхивал и разглядывал, чтобы уразуметь, where’s the beef?[10] И нашел. В самом низу плаката едва различимая глазом ниточка текста: «Такими вы увидите желтые цветы на зеленом лугу, если не воспользуетесь услугами нашей офтальмологической фирмы». Мое зрение тогда было стопроцентным, но очень захотелось воспользоваться их услугами.