Господи, напугай, но не наказывай!

«ЦАРЬ МАКСИМИЛИАН»

Не было в моей судьбе ни Арины Родионовны, ни даже Арины Соломоновны. А разве можно сформировать у ребенка четкие представления о добре и зле без мудрых сказок? Взять, к примеру, известную правозащитницу и поэта Юлю Вишневскую, вкусившую прелести столичных тюрем и спецпсихбольниц. Однажды я спросил ее, как это началось. — С детских сказок, — ответила она, — ребенком я отождествляла себя с их персонажами. Родители пятилетней Юлечки, уходя в театр, поручили няне уложить ее спать не позже 9 часов. Вернувшись около полуночи, они с ужасом обнаружили, что в детской горит свет. Заглянули и увидели бодрствующую дочку и клюющую носом няню, которая отчетливо произнесла:

— Тут волк ему и говорит: «Говно твое дело, Иван-царевич».

Но живой интерес к некоторым фольклорным жанрам (помимо анекдотов, разумеется) все же накрыл меня своим жар-птичьим крылом. По литературе знаю только об одном еврее-филологе, ездившем в фольклорные экспедиции — Михаиле Эпштейне. Меня хватило лишь на спецкурс университетской легенды, бывшего «космополита» Петра Григорьевича Богатырева, которого только что подпустили к преподаванию в МГУ. Незадолго до встречи с легендой я прочел (кажется, в воспоминаниях В. Шкловского) о том, как выпускник МГУ 1918 года и будущий переводчик «Швейка» в молодости смешил современников тем, что то и дело спотыкался из-за вечно развязанных шнурков на ботинках. Мы стоя приветствовали профессора. Маленький округленный человечек в роговых очках и с облезлым портфелем неуклюже протиснулся в дверь аудитории и тут же… споткнулся, наступив левой ногой на шнурок, безвольно змеившийся от правого башмака.

В конце ознакомительной лекции о структурно-прикладной фольклористике Петр Григорьевич предложил нам к следующему занятию прочитать его книгу «Actes magiques, rites et croyances en Russie subcarpathique» («Магические действия, обряды и верования Закарпатья»).

— Книжка есть в нашей библиотеке. Я написал ее в 1929 году в Париже, но к сожалению, у меня до сих пор не было времени перевести ее на русский. — Пояснил профессор, словно разговор шел не на Моховой, а на rue Saint-Jacques.

Друзья привозили из фольклорных экспедиций на север коленкоровые тетради, которые весь следующий семестр гуляли по рукам. Одна из них наполовину состояла из эротических загадок и едва не стоила начального образования моему семилетнему племяннику. Вадика предусмотрительно уложили спать, прежде чем я сел развлекать загадками его родителей. На следующий день сестру вызвали в школу.

— Чем вы там занимаетесь с ребенком? — запричитала встревоженная учительница первоклассника.

Оказалось, что накануне Вадик подслушивал наши бдения. После урока он подошел к учительнице и невинно предложил отгадать загадку: «Красный, длинный, долго стоит».

— Я не знаю, Вадик, никогда не слышала такой загадки. И что же это?

— Ой, а я забыл. — Признался малец, вогнав учительницу в ступор.

Учительница строго посмотрела на Аллу:

— Может быть, вы знаете отгадку?

Отсмеявшись и увлажнив хлынувшими слезами носовой платок, Алла приобщила учительницу к устному народному творчеству:

— Ну это же так просто — товарный поезд.

Еще одно погружение в русский фольклор состоялось на сцене актового зала МГУ на Ленгорах, когда мы играли в первой постановке фольклорного театра филфака — в народной драме «Царь Максимилиан». Главная роль досталась «приглашенному» артисту, связанному с факультетом незримыми межведомственными узами дружбы, студенту Высшей школы КГБ и нашему куратору Валере Сучкову. Репетировать и играть было весело. Царь-язычник орал благим матом на непутевого сына Адольфа (Миша Палиевский), предавшего веру отцов, и требовал «срубить ему голову на правую сторону». Смешливая Наташа Юдина, запеленутая в простыню, размахивала косой, изображая смерть, и, давясь от смеха, «грозно» возвещала: «Я не баба, я не пья́на, я смерть твоя упряма». Старик и старуха-гробокопатели (Леша Налепин в онучах да зипуне и Света Айвазян в сарафане да кичке) ползали по сцене, бормоча непристойности в адрес монарха. Мне же пришлось перевоплотиться в самого загадочного персонажа (пришей кобыле хвост) — доктора Фому. Никто толком не знал, что делать с этим образом. Поэтому его интерпретация была отдана на откуп исполнителю. Наташа Юдина снабдила меня старорежимным пенсне и саквояжем. Накрахмаленный белый халат, колпак и стетоскоп я приволок из своего «Блохинвальда». А в интерпретации образа я положился на одесские, мягко говоря, интонации. На сцене я появлялся лишь единожды, зато монолог мой был убойный.

Закончив монолог «врача-убийцы», я обошел мизансцену в поисках жертвы, остановился на царе-батюшке, ткнул стетоскоп в перетянутую лентой грудь курсанта-гэбэшника Сучкова, приблизил пенсне к сверкающим в его орденах бриллиантам и… сорвал жирные аплодисменты зала. Я понял, что либо вляпался в историю, либо вошел в нее неординарной сценической интерпретацией классики фольклора. Оттепельная сатира оставалась в стороне от столбовой дороги партии и «открытий» ХХ съезда. Парадокс состоял в том, что всерьез говорить и даже петь (Высоцкий и Галич) о деяниях тирана уже худо-бедно дозволялось. Но шутить — ни-ни. А тут смеялись все — профессора, студенты, артисты. Я лопался от внутреннего смеха, но довел патетический монолог до логического конца на полном серьезе. Моя отсебятина совпала с законами жанра и победила.