Господи, напугай, но не наказывай!

ЕСЕНИН

Второй (после вынужденных путешествий) еврейской профессией следует считать литературоведение. Литературоведы — продолжатели дела древних переводчиков-толкователей (баалей-мидраш) Священного писания и религиозных академий. Ни одна строка Торы не должна оставаться непонятой.

Свою первую курсовую я писал у профессора Александра Ивановича Овчаренко. Он был членом идеологической комиссии ЦК КПСС. Это отвращало от Овчаренко независимо мыслящих студентов. Экспериментируя по части выживания, я решил на нем испытать свою тактику. Я пришел к нему в семинар и сказал, что хочу заниматься «Серебряным веком» — акмеизмом, Ахматовой, Мандельштамом, Гумилевым (подальше от соцреализмов). Овчаренко повел себя как человек, идеологически незашоренный, отнесся к моему выбору спокойно, а в конце года похвалил мою работу «Эстетика акмеизма и символизм» и сказал, что будет рад, если я останусь в его семинаре. Его замечания не выходили за академические рамки, он не навязывал источники, не подсчитывал ссылки на основоположников.

В начале 4 курса нас собрали в «круглой» аудитории для ежегодного приветствия и напомнили, что пора позаботиться о теме и руководителе будущей дипломной работы тем, кто еще не определился. К этому времени я пресытился и акмеистами, и символистами. Не зря имажинисты называли их поэзию лимонадом. Захотелось чего-то «покрепче». Нас воспитывали на многозначности слова и воспитали. Я поинтересовался у Овчаренко, как он смотрит на то, что я останусь в его семинаре, но заниматься буду Есениным. Александр Иванович признался, что Есенин всегда был и его слабостью, но предупредил, что предвидит «некоторые трудности» для меня, когда дело дойдет до диплома. На факультете, мол, имеется «штатный» есениновед, который неизбежно проявит ревность, а на защите захочет быть оппонентом. И ежу ясно: если влиятельному оппоненту попадет вожжа под хвост, Овчаренко не станет из-за меня копья ломать. Мотивация для этого не просматривается. Тонкий лед. Но за есениноведом волочился грязноватый шлейф жидоедства. В стенах университета с неприкрытым юдофобством я сталкивался редко. Похоже, что в МГУ существовала процентная норма и на юдофобов.

Последние же нуждались в «своих» евреях — дескать, смотрите, это все выдумки злопыхателей и неудачников, вот, у меня аспирант-еврей и я пока его не съел, и гармония между нами, и уважение. А что на приемных экзаменах евреев режу, так это еще доказать надо. А не докажешь — технология испытанная, простая и надежная. Люди, зараженные этой бациллой, сдерживались, порой даже стыдились откровенных мерзостей. Я с младых ногтей тяготился вспышками подозрительности — верный путь к паранойе. Один из способов преодолеть ее это контакты с «группой риска», невзирая на брезгливость. Над этой группой монументально возвышался Петр Федорович Юшин, доцент-«есениновод», секретарь факультетской парторганизации, в свободное от службы время баловавшийся стихами о Сталине (в 1970 году мне довелось слушать эти «оды» в авторском исполнении).

Во время войны Юшин служил инструктором по пропаганде Второго гвардейского кавалерийского полка. Приобретенные навыки пригодились ему и в научной деятельности. Декан факультета журналистики Я.Н.Засурский рассказывал, как во время выпускного вечера Юшин, будучи аспирантом и замдекана журфака, набрался так, что не дошел до туалета и залил чугунную входную лестницу альма-матер, за что был нещадно побит студентами.

Однажды «во дни сомнений, во дни горестных раздумий…» забрел я в факультетскую библиотеку, в которой заканчивалась подготовка к открытию книжной выставки «Советские поэты, павшие в ВОВ». Были расставлены торжественно оформленные стеллажи с тщательно отобранными экспонатами. Дело за малым — выставку надлежало «освятить». Почетная обязанность по утверждению лежала на секретаре парткома. Библиотекари на время церемонии приостановили обслуживание студентов, и мне пришлось смиренно дожидаться ее торжественного завершения. Смуглый человек с головой-кубиком, по-хозяйски прошелся вдоль выставочных стендов. И вдруг его седой ежик еще больше ощетинился. Юшин брезгливо снял с полки тоненький сборничек, скромно прислонившийся к солидному синему коленкору серии «Библиотека советской поэзии». Босс помахал книжонкой перед носом заведующей библиотекой и, выглянув поверх квадратных рам очков, прогремел:

— А это что здесь делает?

Книжка пошла по рукам.

— Как что, Петр Федорович? Это же Павел Коган. Любимый поэт нашей молодежи.

— Я и без вас вижу, что это Коган — по-русски читать еще умею. Я спрашиваю вас, что он делает на выставке советских поэтов?

— ???

— Советский поэт не может «задохнуться «Интернационалом»! Это поэт анти-советский. И его следует убрать со стенда.

Растерявшаяся библиотекарша выполнила приказ, а Юшин направился к двери.

И тут меня осенило: это Он! Мой герой, мой избранник. Это та самая каменная стена, за которой меня никто не достанет. Ведь и я не собираюсь делать академической карьеры в этой стране, мне не перед кем будет краснеть за своего наставника. Быть реалистом — значит, не спорить с ветром, а грамотно развернуть судно. Тогда есть шанс сделать ветер своим союзником. В книгах пишут, что когда гвардия Наполеона въезжала в Кремль, то у императора порывом ветра сорвало с головы треуголку. Дурное предзнаменование? Ничуть не бывало. Чтобы не подвергать испытанию боевой дух армии и сохранить величие момента, Наполеон отдал приказ всем воинам обнажить головы. Суеверный страх перед дурным предзнаменованием, таким образом, был переплавлен в собственное волеизъявление.

С такими, примерно, мыслями я и перешагнул порог 12 аудитории, закрепленной за семинаром Юшина.

— А что вас, собственно, привело в мой семинар? — поинтересовался доцент. — Чем вас привлек такой противоречивый поэт, как Есенин?

— Своей противоречивостью. А еще потому, что чтение его стихов вызывает головокружение.

— Ну вот, теперь понятно. — Пробурчал Юшин. — Так вам не сюда, не к Юшину в семинар надо, а в Институт Склифосовского.

Я не стал вникать в специфику юшинского юмора, тем более, что сам по-детски подставился, не разобрав броду. Самое благоразумное — покинуть калашный ряд.

— Да погодите вы, — грохнул Юшин, когда я был уже у двери. — Попробуем подлечить на месте. Садитесь и работайте.

Привыкшие к его выходкам семинаристы — их было человек пять — заулыбались.

Его, правда, большевики не расстреливали, просто под горячую руку не попался, хотя у Есенина перед ними куда больше «прегрешений», чем у его антипода эстета Гумилева. За уши тянули к «народу» (в 30-е годы филологи это называли «изнародованием»). Щедро подмешивая охры в анализ творчества Есенина, критики упрекали его за недопонимание, «расхождение со временем» (все равно, что сказать о человеке, попавшем под машину, что у него расхождения с техникой). Между тем, он все прекрасно понимал, в том числе и то, что при новой власти можно складывать кирпичи и варить сталь, но нельзя творить. Мало, кто из его современников поднялся до таких строк:

Лишь Ходасевич смог: «Первоначальный инстинкт меня не обманул: я был вполне убежден, что при большевиках литературная деятельность невозможна. Решив перестать печататься и писать разве лишь для себя, я вознамерился поступить на советскую службу». Мандельштам обвинял эпоху («век-волкодав»). Неистовый Маяковский — всех подряд. Есенин никого не обличал, не учил, не проклинал, не винил в своих и народных бедах. Он ощущал себя пассажиром на корабле. И в этом его величие:

Есенин сам избавил большевиков от своего присутствия. Поэт умер, спасая свои стихи, заряженные метафизическими токами, воспарившие над могилой поэта, словно душа. Они, как и он сам, нуждались в защите. Есенин — подлинный интеллигент, если пользоваться определением словаря Ушакова — «Человек, социальное поведение которого характеризуется безволием, колебаниями, сомнениями». Есенин меньше других «попутчиков» был отравлен бациллой разрушения. Правда, Эренбург рассказывал, что в мае 1918 года, отдавая дань времени, Есенин уверял его, что «нужно все повалить, изменить строение вселенной, что крестьяне пустят петуха, и мир сгорит. Потребность разрушать то, что строил не ты, неспособность противостоять массовому психозу в те дни косила многих.

«Патриоты» из клуба «Родина» шептались о том, что евреи ритуально замочили Есенина то ли в «Англетере», то ли на допросе в ГПУ. Но до открытых обвинений пока не дошло. Евреев еще не отгоняли от русской поэзии. Да что там поэзии. Я год с открытым ртом слушал спецкурс одаренного популяризатора древнерусского искусства В.В. Кускова. Особенно захватывали практические занятия, когда он гасил в аудитории свет, выводил на экран крохотный фрагмент малоизвестной иконы, и предлагал по нему определить эпоху, школу, материалы, сюжет иконы (ex ungue leon em)[12]. Владимир Владимирович, раскусив мою увлеченность, соблазнял «поселиться» в его семинаре и полностью переключиться на его предмет. Я не внял и впоследствии не раз жалел об этом.

В начале 90-х я приглашу в Мюнхен Севу Сахарова (в то время старшего научного сотрудника ИМЛИ). Мы рванем по моцартовским местам, а в живописном австрийском городке Санкт-Гильген на Вольфгангзее он надолго задержится у витрины магазина курьезов с выставленным напоказ образчиком тирольского черного юмора. Изделие из раскрашенной жести изображало миниатюрную виселицу с подвешенным человечком — вылитый Есенин.

— Знаешь, я поймал себя на кощунственной мысли. — Сказал Сева. — Не хочется марать память Сергея Александровича. Но мои коллеги высоко оценили бы такой подарок. У нас в какой кабинет не войдешь, обязательно застанешь там группу «экспертов» по… эксгумации советской литературы: Есенина, Маяковского, Горького… Ну, не литературный институт, а институт судебной медицины.

«Отдайте Гамлета славянам! — прокричит в журнале «Дружба народов» в 1979 году литературный мародер Юрий Кузнецов. (В 2014 году журнал отметит 25-летие этой публикации, перепечатав стихотворение в рубрике «Золотые страницы «ДН»).

Но тогда, в 60-е, время литературных джихадистов еще не наступило. Правда, в есениноведении и еврейские фамилии мне что-то не попадались. Я буду первым! Уверен, что самого Есенина это не удивило бы. Разве не он писал Мариенгофу, что в России его, кроме еврейских девушек, никто не читает? И разве не Исаак Бабель произнес: «От многих слов Есенина болит сердце»?

А что если предложить Юшину тему «Есенин и евреи» или «Есенин глазами еврея». Чем не темы? Непреложный факт, что при жизни Есенина еврейские связи служили ранимому и раненному поэту живым щитом от агрессивной большевистской фауны. Не уберегли — это верно. Но ведь пытались. Неудивительно, что эти факты по сей день упорно замалчиваются. На протяжении всего ХХ века на пути интереснейших документов железной стеной вставали цензоры-блюстители идеологической гигиены, ученые-ретрограды, редакторы, умирающие сто раз на дню от страха («то ли гений он, то ли нет еще»).

В результате, сегодня только специалисты знают, что Есенин — единственный советский литератор, привлеченный к ответственности за… «антисемитизм». И не единожды. Беру в кавычки потому, что руку правосудия во всех случаях отвели от него евреи. Одно из общественных судебных слушаний прошло незадолго до смерти поэта в московском Доме Печати. В защиту Есенина страстно выступил писатель Андрей Соболь: «Я — еврей. Скажу искренно — я еврей-националист. Антисемита чую за три версты. Есенин, с которым я дружу и близок, для меня — родной брат. В душе Есенина нет чувства вражды и ненависти ни к одному народу». Злая ирония судьбы: через полгода после самоубийства Есенина сам Израиль Моисеевич Соболь застрелится на скамейке Тверского бульвара. Такое было поветрие.

Работая с есенинской папкой в отделе рукописей Ленинки, я увлекся чтением никогда не публиковавшихся воспоминаний близкого друга Есенина, поэта Льва Осиповича Повицкого. Текст насыщен теплотой, любовью и братским сочувствием к мятущемуся другу. В центре воспоминаний — грустно-веселая история, из-за которой, должно быть, воспоминания эти так никогда и не были полностью напечатаны.

Однажды Есенин прибежал к Повицкому с газетной вырезкой в руках. Вырезка оказалась из американской газеты, напечатавшей стихотворение Есенина в переводе на древнееврейский язык. Повицкий был единственным человеком в окружении Есенина, владевшим ивритом. Услышав свое стихотворение на языке Библии, Есенин, восприимчивый к музыкальной семантике слова, был очарован его звучанием.

— Как хорошо! Главное, как все понятно! — воскликнул он и потребовал от Повицкого обратный перевод на русский. Переполненный открытием, Есенин целый день бегал по Москве с вырезкой и показывал ее друзьям. Забежал к Эмилю Кроткому. Эмиль Кроткий славился среди друзей неизбывной страстью к мистификациям и шуточным проделкам. Как он мог пройти мимо дивного сюжета? Да еще с таким доверчивым клиентом. Спустя несколько дней Есенин получает письмо от имени вождя какой-то еврейской духовной секты с замысловатым названием. Вождь сообщал Есенину, что члены общины получили перевод его стихов на язык Торы и пришли к мысли о глубоком духовном родстве Есенина с еврейским народом. Чтобы окончательно закрепить это родство духа, остается только совершить обязательный для каждого правоверного еврея акт «соединения его с Богом», то есть обрезания. Этот акт будет совершен в пятницу в 12 часов дня на его квартире, куда к этому времени приедут доверенные люди секты со специалистом-моэлем. Письмо заканчивалось поздравлением Есенина по случаю предстоящего совершения над ним акта Божьей благости и милости. Письмо было скреплено подписью и печатью, искусно вырезанной на жженой пробке. Есенин ничуть не усомнился в его подлинности и потому лишился сна и аппетита. В то время он делил квартиру с Анатолием Мариенгофом, который был посвящен в эту затею и обязан был сообщать друзьям о переживаниях жертвы. По мере приближения роковой пятницы настроение Есенина омрачалось все больше. Я не берусь предсказывать, чем закончилась бы эта мистификация, если бы у Есенина накануне пятницы не сдали нервы. Он объявил Мариенгофу, что завтра уезжает, а куда — отказался сообщить. И только когда Есенин с чемоданчиком спускался по лестнице, нервы сдали и у Мариенгофа, который догнал друга и сдал заговорщиков с головой. Есенин от души смеялся вместе с друзьями над удачной проделкой.

Думаю, что успех Кроткого нельзя объяснить одним лишь простодушием Есенина. Быть может, сам о том не подозревая, он задел очень важную струну есенинской души, которая пролегла через гигантскую пропасть, отделявшую лапотника, крестьянского сына, воспитанника Спас-Клепиковской церковно-учительской школы от несуществующей иудейской секты. Разумеется, Есенин, несмотря на свое сугубо религиозное воспитание, был далек от восприятия «певца» как некой материализованной божественной субстанции. Но после того мистического узнавания во время чтения его стихов на древнееврейском языке («И главное, как все понятно!») поэт вошел в сверхдоверительные отношения со своим читателем. Сознательно или нет, но вводя на арамейском в свой поэтический лексикон горестный упрек из Притч Соломоновых («Или, Или, лама савахтхани?[13]»), повторенную Иисусом перед смертью, Есенин все же отдает дань распространенному представлению о «боговдохновленности поэтического творчества» (Платон: «…Поэты — не что иное, как истолкователи богов»; Овидий: «Сам Бог движет моими устами»; Лермонтов: «С тех пор, как Вечный Судия / Мне дал всеведенье пророка…»). Он отождествляет себя, «ненужного», с вождем другой иудейской секты. Он просит за себя и за Того Парня: «Отпусти в закат».

Между Есениным и евреями никогда не возникало никакого напряжения. Откуда же взялась версия о том, что смерть Есенина — вовсе не самоубийство, а убийство, к которому причастны именно евреи? С такой холодящей кровь идеей выступил на страницах «патриотической» печати Станислав Куняев и получил поддержку целой группы энтузиастов этой теории заговора. Можно было бы предположить, что Куняеву не попадались эти документы, иначе он как добросовестный исследователь за них бы ухватился. Но на сопроводительном листе папки с рукописью Повицкого стоит не одна, а две подписи Куняева, то есть он дважды работал с документом — в апреле и в сентябре 1984 года (третья принадлежит его сыну Сергею). В борьбе с мировым заговором все средства хороши…

К Есенину я и сегодня отношусь трепетно, с волнением и теплотой. Работая над книгой о теноре М. Александровиче, я раскопал в американском Национальном архиве уникальный документ, до которого не добрались есениноведы.

Документ датирован 1 октября 1922 года — днем прибытия из Гавра в Нью-Йорк океанского лайнера «Париж» с тремя примечательными пассажирами на борту: Serge Essenine, Isadora Essenine-Duncan и Voldemar Ryndzune. Последнее имя принадлежит эмигрантскому журналисту и писателю, известному в русских литературных кругах как А. Ветлугин. В тот момент он выступал в качестве переводчика и секретаря Айседоры, а впоследствии сделал имя и как голливудский сценарист и продюсер. Документ интересен сам по себе. Это список иностранцев, задержанных по прибытии для «особого расследования» (“Spesial Inquiry”). Обычно эта мера распространялась на тех, кого подозревали в нелегальной иммиграции. Но в данном случае инспектор Девинс выполнял указание BOI (Бюро расследований, предшественника ФБР), ибо в колонке «Причина задержания» Есенина упоминается «Конфиденциальная записка» № 98822/91. Другими словами, шумная слава Есенина накрыла не только «еврейских девушек», но и американских спецагентов. Не исключено, что репутацией «большевистского агента» поэт был обязан жене — американской гражданке, размахивавшей на сцене красным флагом. Быть бы супругам депортированными, если бы не активное вмешательство авторитетного менеджера танцовщицы Сола Юрока. Юрок сумел вызволить звездную пару из «следственного изолятора» для подозрительных иммигрантов на Эллис Айленде.

Власти тогда уступили, но, должно быть, впоследствии горько пожалели об этом. Во время выступления Айседоры в бостонском «Симфони-холл» скучавший за кулисами и ревновавший жену к ее славе Сергей Есенин распахнул окно и стал призывать собравшуюся толпу… любить новую Россию. Выходка поэта американцам тогда не понравилась, и супругов попросили немедленно покинуть Бостон.

Вскоре выяснилось, что и сам Юшин пал жертвой противоречивости своего героя и нуждается в психологической поддержке. Я охотно ему такую поддержку оказал своим присутствием на защите его докторской диссертации. Незадолго до того Петр Федорович презентовал мне свою книгу «Поэзия Сергея Есенина» с дарственной надписью. С этой злосчастной книги все и началось. Казалось, что карьера моего научного опекуна повисла на волоске. Алчущих его крови набился полный зал. Здесь же с комфортом расположились и две сморщенные старушки Шура и Катя — сестры давно почившего поэта, такие же высушенные, как и трескучий хворост, который они приволокли для костра научной инквизиции. Когда костер запылал, бабульки забулькали: «Смерть доценту!! Он замахнулся на наше все!». И потянулись за хворостом.

Парторг подставился, как мальчик. Он вытащил на свет божий пару архивных документов, свидетельствующих о промонархических симпатиях поэта, а также стихотворение, воспевающее царевен и «кротость юную в их ласковых сердцах», но плохо справился в книге с их интерпретацией. Мало того, Есенин, как выяснилось, за чтение стихов императрице получил в качестве царской милости именные часы, а в декабре 1917 скатился до прямой измены — присягнул на верность монархистам-заговорщикам.

Зарубили бы докторскую, если бы не темпераментное выступление специалиста по Средневековью В.В.Архипова.

— Товарищи, странное у нас складывается положение. — Оглушил он ученых мужей отрезвляющей аргументацией. — Всякие там Писаревы и Добролюбовы, Герцены и Белинские десятилетиями кормят сотни и сотни литературоведов. А великий русский поэт Сергей Есенин не может прокормить и дюжины добросовестных ученых. Я призываю вас утвердить диссертацию и разойтись мирно.

И утвердили. С перевесом в один голос. Сестры продолжили борьбу, подав судебный иск. Архивоведческая экспертиза растянулась на годы. Если бы могли, повязали бы красный бант не только на кепи Сергея Александровича, но и на цилиндр Александра Сергеевича. Мол, с ранних лет тянулся к трудовому народу, мог часами слушать горестные рассказы рабочих типографии Департамента народного просвещения, жаловавшихся на трудную долю.

Юшин был человеком крепко пьющим. Надравшись, он развязывал язык, и тогда открывались шлюзы и закрывались клинкеты — что у трезвого на уме, у Юшина на языке. Об этом я знал из тайного источника. Его главный собутыльник и первейший друг, начальник административно-хозяйственного отдела МГУ Александр Иванович Агапов, по стечению жизненных обстоятельств, был многолетним другом моего отца. Агапов очень гордился и дорожил дружбой с Юшиным — как-никак до́цент, в очках и с по́ртфелем. Но под грибочки с капусткой любил блеснуть информированностью и рассказывал о своем друге пикантные подробности профессорского досуга, сдавал приятеля с потрохами.