Господи, напугай, но не наказывай!

ПОДЪЕЗД № 3. РАЗБИТАЯ ЧАШКА

Еврейский Новый год выпал на 19 сентября. За несколько часов до первой звезды позвонил Володя Слепак, но вместо поздравления и традиционного пожелания сладкого года он напомнил о запланированной на завтра акции. Акция была в достаточной мере спонтанной и беспрецедентной. Идея была его. Володя не хотел нагнетать панику, но от меня не скрывал уверенность, что дело кончится арестами. Повезти нам может только, если соберется много народу. Демонстрация должна состояться непосредственно перед зданием ЦК КПСС.

— Я, собственно, чего звоню. — Сказал он. — Просьба к тебе большая. Ты можешь захватить с собой большую белую… простыню?

По телефону задавать уточняющие вопросы не принято, раз просит, значит, надо. Собралось около двухсот человек. Для несанкционированной демонстрации в тех условиях — цифра внушительная. В приемную нас не впустили, но и разгонять не торопились. Это означало, что будут либо разговаривать, либо арестовывать. Пока наверху согласовывали действия, внизу формулировали требования (на случай более благоприятной альтернативы): немедленно выдать разрешение отказникам, оказавшимся в результате подачи без средств к существованию, выдать визы всем, чьи заявления находятся на рассмотрении дольше трех месяцев, и тем, кому уже отказано без объяснения причин, и т. д. На согласование у «нижних» ушло несколько минут, у «верхних» — не меньше часа. За это время их полку прибыло: рота милиции заняла позиции поблизости, дожидаясь указаний. Офицер попросил нас отойти подальше от главного входа, чтобы не повредить и не загораживать стеклянные вывески с названием организации. (Ровно через 20 лет, в дни путча ГКЧП судьба во второй раз приведет автора к этим вывескам; и на этот раз возле них было скопление людей, которыми, как и нами когда-то, владели смешанные чувства. Но в проявлении этих чувств они были куда менее сдержанными, чем мы. Да и вездесущие милиционеры вели себя более адекватно — одни помогали толпе сдирать со стены ненавистные вывески, другие следили за тем, чтобы осколки цэковского имущества не поранили прохожих. Мне тогда достался на память осколок с буквой П).

Спустя какое-то время в дверях появилась дама в синем костюме и объявила, что мы должны выбрать трех представителей, которых примет «товарищ Иванов», что ждать приема следует не здесь, а у подъезда № 3. Подъезд находился за углом дома в переулке, который оказался каменным колодцем, заканчивающимся тупиком. Едва мы перекочевали к подъезду, как сзади заскрежетали по асфальту железные милицейские барьеры, отрезавшие нас от внешнего мира. Любознательный прохожий задержал шаг возле капитана, отдававшего полководческие указания суетящимся ментам:

— Слышь, браток, что за массовка?

— Да жидо-правозащитники возбухают.

Делегатами стали Михаил Александрович, Давид Маркиш и Леонид Махлис. Это было первое «публичное» появление Александровича в массовой акции. На проводы и субботние сходки у синагоги он не ходил. Коллективные письма на подпись всегда кто-нибудь привозил домой. И дело было не в чрезмерной осторожности. Даже весной 1949 года Александрович был единственным, кто рискнул откликнуться на приглашение посольства Израиля и явился на прощальный прием, объявленный Голдой Меир, которой предстояло вернуться домой и приступить к обязанностям министра труда. Александрович к тому времени уже десятый год был обладателем советского паспорта, но адаптация явно шла слабо. Вредная привычка к свободе то и дело давала о себе знать.

А в июне 1967 г., услышав сообщение о разрыве дипломатических отношений, Александрович набрал номер посла Катриэля Каца и попросил о встрече. В посольство он приехал с женой Раей, прихватив с собой пару коробок конфет для посольских детишек и цветы. В посольстве паковали вещи. Перед зданием собиралась толпа не слишком трезвых демонстрантов, мобилизованных и направляемых парторганизациями. Атмосфера эвакуационная. Времени в обрез. Многие сотрудники хорошо знали Александровича по концертам и приемам. Они неплохо ориентировались в репрессивной обстановке в стране аккредитации и перед тем, как посетить его концерт, не забывали позвонить и поинтересоваться, не навредит ли ему присутствие работников посольства. В этих условиях жест Александровича трудно было переоценить. Люди расчувствовались, приостановили сборы, окружили гостей.

— Мы пришли попрощаться и поблагодарить вас. Нам будет вас не хватать. Когда-нибудь времена изменятся, — сказал Александрович на иврите.

Да и при нынешних злодеях в предвыездной эпистолярии артист не слишком с ними церемонился. В начале 1970 г. министерство культуры, раздраженное его популярностью и заработками, сообщило Александровичу о готовящейся «переаттестации» с целью перевести его из категории оперно-камерных исполнителей в… эстрадно-цирковую. На следующий день Александрович отправил два гневных письма — Е.А. Фурцевой и завотделом культуры ЦК КПСС В.Ф. Шауро. В письмах Александрович не стеснялся в выражениях, требуя «остановить руки палачей».

Когда пожилая секретарша ввела нас в просторный кабинет, типичное детище не отягощенных оригинальностью мысли кремлевских дизайнеров, мы догадались, что наш будущий собеседник — не самая мелкая сошка. Деревянная облицовка стен по всему периметру, украшенная корешками последних изданий классиков марксизма, строгая мебель в стиле послесталинского «бюрократического полумодерна», бильярдное сукно на столе для совещаний, приставной столик с защищенными от подслушивания 6-килограммовыми бегемотами вертушек, засиженные мухами портреты вождей — первого и последнего. Пока дожидались хозяина кабинета, я не удержался и подошел к окну. Сверху картина была еще более пугающей, чем внизу: оказывается, пока нас водили по коридорам Власти, эта самая власть вызвала подкрепление. Теперь за железными барьерами, отгораживающими демонстрантов от Старой площади, выросли вместительные милицейские автобусы. Они доставили к месту непредсказуемых событий новый десант. Блюстителей порядка навезли столько, что, в случае приказа, им понадобилось бы не больше 10 минут, чтобы затолкать в эти автобусы всех демонстрантов, тем более, что уже не было ни малейшего шанса даже спастись бегством, улизнуть из каменного мешка. А пока суд да дело, автобусы загораживали переулок от взора случайных прохожих. Позднее от опоздавших на демонстрацию мы узнали, что перекрыта была вся цэковская сторона улицы, стало быть, и случайные прохожие ничего бы не заметили. Но самой впечатляющей деталью открывшегося мне околоцэковского ландшафта было безукоризненное белое каре в центре толпы. Я узнал свою простыню, которую успели превратить в горизонтальный транспарант с призывом Моисея: «ОТПУСТИ НАРОД МОЙ!»

Нашим радушным хозяином оказался Альберт Иванович Иванов, завсектором отдела административных органов ЦК, надзиравшего за деятельностью правоохранительных служб страны. Мягко прикрыв за собой дерматиновую дверь, омбуд-смен подошел к рабочему столу, нажал кнопку на переговорном устройстве и повелел кому-то его не беспокоить. Затем повернулся к нам с демократической улыбкой, которая тут же навсегда исчезла с его честного партийного лица. Вместо нее лицо изобразило номенклатурную усталость. Давид Маркиш представил нас, изложил цель визита и протянул письменное обращение, которое товарищ Иванов, не читая, демонстративно отложил в сторону со словами: «Никакие групповые жалобы мы рассматривать не будем. Прекратите писать. Это не предусмотрено процедурой. Вы подавали в ОВИР личные заявления — вот с личными вопросами и обращайтесь». «А мы и обращаемся к вам с сугубо личными проблемами, — возразил я. — Я уверен, Альберт Иванович, что вы в глубине души хорошо понимаете наши мотивы, иначе вы не пригласили бы нас в свой кабинет в качестве представителей этих людей. Разумеется, у каждого из десятков людей, которые сейчас стоят под вашими окнами, своя беда, свои дети, которым нечего есть, но нас объединяют общая цель и общая надежда на справедливое и человечное решение наших проблем. Уверяю вас, что, если бы вы даже нашли время и выслушали каждого из них, их жалобы отличались бы только трагическими деталями».

«Но ваши жалобы часто не соответствуют реальным фактам. Вот, например, — Иванов повернулся к Александровичу, — мне докладывали, что ваше дело еще рассматривается, и окончательного решения по нему пока не принято. А вы, вместо того, чтобы набраться терпения, подписываете и рассылаете письма министрам и президентам с клеветой на нашу страну».

— Если дело обстоит так, как вы говорите, то замначальника ОВИРа подполковник Овчинников превысил свои полномочия, объявив мне, что моей семье в выезде отказано, — ответил Александрович. — Поймите, мы все не чувствуем себя в этой стране в безопасности, а когда люди чувствуют общую опасность, они действуют сообща. В Риге арестована моя племянница. Вместо того, чтобы выдать ей визу, ее судили и отправили в лагерь. У кого из нас есть гарантия, что завтра это не случится с нами? Есть древняя еврейская поговорка, которую я слышал еще от моего деда: «Кричать надо до того, как чашка разбита».

— Мы никого не держим. Хотите уезжать — скатертью дорога, — подытожил товарищ Иванов. — Но в каждой стране соблюдается про-це-ду-ра. И вы должны с этим считаться. Единственное, что может навредить вам и вашим семьям, — это групповые действия. Участвуя в таких акциях, всяких там демонстрациях и пресс-конференциях, вы легко соскальзываете за границы закона, а если в дело вмешались правоохранительные органы, вам уже никакая Голда Меир не поможет. Так и передайте вашим друзьям. — Альберт Иванович мотнул головой в сторону окна.

Он не преувеличивал. Оригиналы писем, как правило, опускались в почтовый ящик по всей форме, но оседали не на рабочем столе адресатов, а в личных делах отправителей. Зато копии пересекали границу в карманах западных журналистов, дипломатов, туристов, конгрессменов и даже школьников. Одного такого письма было достаточно для применения к автору или подписанту политической статьи.

«Пятнадцать веков мучились мы с этою свободой, но теперь это кончено, и кончено крепко», — торжествовал Великий Инквизитор, выдавливая из-под сводов тюремной камеры последние проблески надежды. Он был раздражен тем, что Кто-то пришел ему мешать. Мешать вести нас, малосильных, порочных, неблагодарных и ничтожных бунтовщиков к «подлинному» счастью. «Разве бунтовщики могут быть счастливыми?». «Дух земли» все еще был непоколебим в своей вере: никогда не было для человека ничего невыносимее свободы. Больше всего его возмущала неблагодарность — приняв «хлебы», они не спешат преклониться перед тем, что уже бесспорно и бесповоротно, сами карабкаются на крест, сами, без услуг добровольных помощников и злорадных мародеров раздают стоящим внизу зевакам свои одежды и вместо «Эли, Эли, лама савахфани?» вопят «Шлах эт ами!»[22]. Они перестали созидать богов и идолов. Они не желают больше спасать землю, но без команды сверху бросаются к ней с крыши храма, не нуждаясь в чуде, но в полной уверенности, что на этот раз ангелы поспешат к ним на помощь и подхватят их и понесут подальше от греха, пока кто-то снова не разрушил храм и не залил землю кровью.

Старик подносит к нашим носам коптящий светильник, чтобы получше разглядеть и запомнить физиономии этих слабосильных существ, место которых на костре. — Нет, этому не бывать, — говорит его чеканный профиль римского легионера, — никто не позволит вам раздробить стадо и рассыпать его «по путям неведомым». Ваш удел — покориться нам и гордиться нами, и трепетать гнева нашего.

Не отходя от подъезда № 3, мы отчитались перед нашим «электоратом». Особых иллюзий никто не питал, но все знали, что сегодня в 10-часовых новостях западных радиостанций найдется место для этого неординарного события.

Впоследствии имя Альберта Иванова лишь дважды попалось мне на глаза. В одной из эмигрантских газет я прочитал, что наш старый знакомый согласился принять для беседы отказника, кажется, из Одессы, который рассказал, что в ожидании визы его жена смертельно заболела, и взывал к чувству гуманности. «Советский человек родился в Советском Союзе, — «утешил» убитого горем супруга товарищ Иванов, — вот пусть в Советском Союзе и умирает». А еще через какое-то время западные агентства печати передали сообщение, окончательно подкрепившее кредо патриота: «Вчера застрелился ответственный сотрудник аппарата ЦК КПСС Альберт Иванов».