Господи, напугай, но не наказывай!

КРУГИ И РОМБЫ

И снова зазвонил телефон: «Леонид? Это звонит Евгений Иванович. Вы меня помните?».

Еще бы не помнить. С чего это он на вы перешел? Не к добру это. Или кто-то из вышестоящих стоит рядом и слушает. Опять эта привычка анализировать выпадающие из ряда нюансы. Верх занудства. И тут же ловлю себя на новом ощущении — звонок меня обрадовал. Допекла неизвестность. Ни разрешения, ни отказа. Разговор с дьяволом может пролить свет на мои перспективы, вернее, на его, дьявола, намерения. Эти валики откровенней и циничней своих эмвэдэшных шестеренок и прочих передаточных звеньев. Им больше позволено. Выпустят или запрут? Выстаиваешь тут часами в очередях в разных приемных, откуда тебя ни с чем взашей выталкивают, ради того, чтобы хоть что-то унюхать, а тут сами звонят. Но зачем я им понадобился именно сейчас, когда все ясно, мое заявление, оформленное по всем правилам их игры, включая лихо закрученную биографию с забугорными родственниками, лежит на их столе? Неужели они надеются добиться от меня того, чего не смогли тогда, в Лефортовской политклинике, когда я был парализован страхом?

— Я вас помню, Евгений Иванович, но я так надеялся, что вы обо мне забыли.

— Мы бы о вас забыли, если бы вы о себе не напоминали. Нам необходимо с вами встретиться. Есть, о чем поговорить.

— Задавайте вопросы, зачем для этого встречаться? Нас ведь никто не подслушивает. — Наглею с каждым днем. Но с юмором даже умирать легче. Мне показалось, что на другом конце улыбаются.

— До нас дошли слухи, что вы собрались в Израиль. Об этом мы и хотели бы поговорить.

— Это правильно, что вы мне позвонили, Евгений Иванович. Слухами питаться — гиблое дело. По себе знаю. Одни говорят — выпустят, другие — нет. А вы что скажете? (Это из «Великолепной семерки»: «Он сказал, что ты сказал, я говорю, что ты врешь, а ты что скажешь?»)

— Когда вы заканчиваете работать? В четыре, кажется? Вот и хорошо. Завтра в 17 ноль-ноль будьте, пожалуйста, в приемной Комитета на Кузнецком мосту. Я выписываю для вас пропуск. Не забудьте захватить паспорт.

— К сожалению, не могу. Да и зачем вам на меня время тратить? Я же уже ответил на ваш вопрос. Слухи соответствуют действительности. Я подал документы на выезд и надеюсь на положительный ответ. Скажите, я могу на него рассчитывать в ближайшее время?

— Это не мы решаем. Этим занимается ОВИР.

(Опять двадцать пять. Да ОВИР пляшет перед вами как дрессированный пудель, не сводя взгляда с кнута в руке. Это вам не Уголок Дурова. У вас проблем с дрессурой нет).

На следующий день после работы я отправился на чьи-то проводы и напрочь забыл об этом разговоре. Выходя через сутки из служебного подъезда Уголка, я угодил прямо в объятия Виталия Павловича. Капитан поздоровался и услужливо распахнул передо мной дверцу притихшей тут же на тротуаре серой «Волги». За рулем развалился молодой ухарь-купец в галстуке.

— Вы должны поехать с нами. У нас впереди серьезный разговор.

— Я никому ничего не должен, слава Богу. Сегодня в открытом космосе гулять безопасней, чем по московским улицам. Если это арест, то так и говорите. — Попытался я развернуть дискуссию, чтобы потянуть время, восстановить внутреннее равновесие, сделать меньше ошибок. Полюбившийся немудреный трюк. А что если просто рвануть назад, пусть побегают за мной в прогнивших лабиринтах, если не потеряют с непривычки сознание от нестерпимой вони, или вокруг ржавых клеток с онанирующими макаками — достойное занятие для доблестных контрразведчиков. Такому кадру позавидовал бы сам Луи де Фюнес. Я обернулся на дверь. В черном проеме злорадно высветилась ожившая маска рябого вахтера. Он стоял в позе голкипера. Овчарка ждала приказа хозяина.

— Не волнуйтесь, это еще не арест, но в ваших интересах не бузить и сесть в машину. — Чернобровый капитан прикоснулся к моему плечу. Купец включил зажигание.

Машина остановилась на Кузнецком прямо у входа в приемную КГБ, где бился пульс страны. Капитан что-то сказал дежурному в окошко, получил заготовленный пропуск и через минуту я уже сидел в обшитом деревом кабинете в ожидании моих собеседников. Первым вошел старый знакомый — майор Евгений Иванович. За ним еще пара офицеров в полковничьих погонах и с красными ромбиками гэбэшных вузов. Представляться никто и не думал. Да и кому нужны были эти формальности? Они и без этих церемоний знают, кто я, а я — кто они. Старшие чины разбрелись по углам, как учителя на уроках практикантов, а у дирижерского пульта заступил Евгений Иванович.

— Похоже, что мы в тебе ошиблись. — Начал он без обиняков, опять перейдя на ты. — Ты нам исправно врал, что ни в какой Израиль не собираешься. Дурачил нас? Почему? Чтобы закончить университет? А теперь, дескать, море по колено? Вот твое заявление. — Евгений Иванович распахнул грязно-коричневую папку.

— Я вам не врал. Я тогда действительно не собирался. Я тогда только мечтал об этом. И к тому же я вас боялся.

— А сейчас страх прошел? — Не удержался майор. — Рано пташечка запела, как бы кошечка не съела.

— И сейчас боюсь, но меньше. Кстати, а почему мое заявление у вас. Вы же мне позавчера сказали, что рассмотрение не в вашей компетенции, а МВД. — Похоже, что и впрямь осмелел. Сам удивляюсь своему спокойствию. Пробую и дальше разговаривать на равных, не провоцируя, но и не раздражая. «Учителя» по-прежнему безучастно покуривают в сторонке.

— Ну, это наше внутреннее дело, и я не обязан отчитываться. Тем не менее я отвечу. Речь идет не просто о поездке за границу. В стране действует сионистское подполье, направляемое коричневыми кругами на Западе. Оно делится на агентов и их жертв. Наша задача — отделить одних от других, чтобы не пострадали невинные и были наказаны виновные. До недавнего времени мы и тебя считали жертвой. Но как видно ошиблись.

Красиво излагает, — думал я, — но к чему клонит? Если к моим письмам, то дело дрянь — могут припаять антисоветскую агитацию. Если опять щупают, слабину ищут, то тогда проще.

— Нет, вы не ошиблись. Я и сам чувствую себя жертвой. — «Учителя» переглянулись. — Но не кругов, а ромбов. — По их лицам пробежала саркастическая полуулыбка.

— Скажите, — подсел к столу один из старших, — а каковы ваши обязанности в Уголке Дурова?

— Почти как у вас. Дрессирую группу лис еврейской национальности. — Услышал я свой голос.

Дружный добродушный смех в кабинете сделал нас почти друзьями. Полковник придвинул к себе стопку бумаги, давая, наверное, понять, что увертюра окончена.

— Кому вы писали петиции?

— Вереину, Щелокову, Косыгину, Брежневу.

— Нас интересуют ваши зарубежные адресаты. Голде писали?

— Вы что же на ты с главой правительства Израиля?

— Для меня она глава правящей клики фашистского государства.

— В этом «фашистском государстве», по данным советской энциклопедии, 32 политические партии. Из них две коммунистические. И обе легальные. Обе представлены в парламенте. (Кажется, завязывается полезная дискуссия, но почему все так шаблонно?)

— Какой народ — такой и парламент.

— Вы имеете что-то и против народа?

Полковник понял, что зашел слишком далеко и сменил тон:

— Наша задача оградить наших евреев от их влияния. В том числе и вас.

— Я не ваш еврей. Я мамин. Она меня рожала. Вот пусть мама и ограждает. Скажите, когда я могу рассчитывать на получение визы? Ведь у вас нет никаких причин тормозить мой выезд. Я не носитель ваших секретов, скорей, наоборот.

— В каком смысле «наоборот»?

— В том смысле, что это вы годами коллекционировали мои секреты. Вот Евгений Иванович подтвердит: перехватывали адресованные мне письма, звонили третьим лицам от моего имени, снимали копии с переписки с братом.

— Ты, наверное, думаешь, что тебя окружают борцы-идеалисты. Мы их знаем наперечет. Уж поверь — сплошь спекулянты и фарцовщики. Вот хотя бы… — Виталий Палыч назвал имя почтенного физика, доктора наук и подождал моей реакции.

— Не знаю, о ком вы.

— Да все ты знаешь. Так вот, он, как и Дольник, сколачивает вокруг себя молодежь, чтобы их руками жар загребать. И доллары заодно. На его имя поступают десятки посылок и переводов из-за границы для распределения между бедными отказниками. Все они оседают в его карманах. Из «Березки» не вылезает. Наверное, и ты мечтаешь там разбогатеть?

(Вообще-то не отказался бы. Чтобы носки не штопать и скошенные каблуки нелепым клешем не прикрывать, но главное, чтобы усатый швейцар не перекрывал властным жестом вход в гостиницу с единственным в городе киоском, легально торгующим иностранной прессой).

— Так тебя там и заждались. Мечтателей там и своих хватает. Тебя ждет образцовая нищета. Ты своим университетским дипломом будешь башмаки полировать лавочникам. Или навоз в кибуце разбрасывать. Назад проситься станешь — но будет поздно. Почитай, что пишут в наших газетах те, кто смогли вернуться из этого ада. Я не стращаю. Я правду говорю.

— Ну, если честно, то я и сам не уверен, что предпочтительней — ад или рай, нахлобучивать шляпу (или ермолку) на рога также хлопотно, как и натягивать рубашку на крылья.

(И чего вызывали? Может, сказать чего хотели? Ведь не для того, чтобы про кибуцный навоз поговорить).

— Наверное, думаете, что вас там встретят как героя с духовым оркестром, повесят шестиконечный орден на грудь, и карьера обеспечена. — Подключился к разговору второй ромб. — И здесь вас ждет разочарование. Там уже обосновались наши люди, которые позаботятся о вашей репутации. Да и здесь не все ваши друзья — друзья.

(А-а, вот так бы сразу и говорили. Сеять подозрительность — целое направление в деятельности искоренителей, перспективное и весьма эффективное. Оно позволяло вносить раскол, внушать взаимное недоверие, разъединять и подчинять волю тысяч людей. Искоренители занимались этим увлеченно, с выдумкой, благо, почва для этого была щедро унавожена. Мне довелось убедиться в этом еще на первых допросах. Но сейчас это из трехдюймовки по воробьям, хотя полковник не блефовал. Не раз и не два это предупреждение всплывет на поверхность в будущем).

— Репутация — дело наживное. — Сказал я. Но слова его меня встревожили не на шутку. Они были последние в последней встрече меня и государства. Я не раз их вспоминал впоследствии.

Посеяв, полковники удалились не попрощавшись.

— Можешь идти, вот пропуск. Но постарайся не забыть, то, о чем говорили. — Напутствовал Евгений Иванович.

— Каждое слово буду помнить. Но вы так и не ответили, когда я получу визу.

— Это не мы решаем, но уверен, что никто тебя держать не будет.

— Я провожу? — обратился Виталий Павлович к старшему по званию. Кучерявый безучастно кивнул.

Но Виталий Павлович оказался большим любителем дальних прогулок. На проходной вместо последнего напутствия я услышал:

— Мне тоже к метро. Пожалуй, вместе прогуляемся.

— Не стоит. — Сказал я. — Нас могут увидеть вместе. Мои друзья меня не поймут.

— Странный ты. Многие из них наверняка позавидовали бы.

И снова искоренитель оказался прав. Но он никогда так и не узнает, с каким наслаждением я буду до седых волос вспоминать эти подаренные им 15 минут счастья.