Господи, напугай, но не наказывай!

ИНДУЛЬГЕНЦИЯ ЗА КРАМОЛУ

Не хотелось бы нагнетать пафос, но правда то, что я всегда буду хранить благодарную верность университетскому оазису, за пределами которого я становился легкой добычей чьих-то низменных страстей, воинствующего невежества и племени искоренителей. О пресловутой беспечности молодости я мог только мечтать. Чувство незащищенности и опасности формировало характер, манеры, взгляды, походку, реакции… Перед вездесущим гэбэшно-идеологическим циклопом мы все были равны. Конечно, некоторые были «равнее», жили в «комитетских» домах с прикормленными властью родителями и, как мне казалось, могли расслабиться и не беспокоиться о своем будущем. Сума и тюрьма на них не зарились. При этом нас объединяли крамольные толковища на «психодроме». Отсюда, прослушав последнюю лекцию, мы начинали свой традиционный пеший ход вверх по Горького до Маяковки. За это время мы узнавали массу важных новостей — кого из сотрудников ИМЛИ вчера вызывали на ковер в идеологический отдел ЦК за посещение «патриотического» клуба «Родина» (это от Миши Палиевского, чей брат Петр уже тогда играл в институте первую скрипку); на когда намечается очередной несанкционированный вечер поэтов, после которого начнут таскать на допросы как участников, так и слушателей; что в «Академкниге» лежит за 4 рубля берлинский сборник Марины Цветаевой с авторским автографом (через 35 лет Сева, д-р Всеволод Иванович Сахаров, будет рассказывать о своих библиофильских открытиях тех дней в биографическом очерке «Книжные мелочи»). Дойдя до Маяковки, мы еще долго подпирали колонны у входа в метро, расходиться не хотелось, надо было многое договорить и дослушать. Каждая из таких прогулок могла в иные времена или при иных обстоятельствах принести массу неприятностей. Мы все это понимали, но относились к этому легкомысленно (ведь каждый из нас мог оказаться информатором, или, по их терминологии, «источником»). Этого, кажется, не случилось, за что я благодарен судьбе, ибо был бы первой жертвой. Меня не покидало смутное подозрение, что все вокруг, невзирая на то, к какому «профсоюзу» нас приписали, разделяем чувство брезгливости к фальшивым богам и идеям. Мы все усвоили повадки заговорщиков. Как-то сам собой возник нехитрый ритуал, который нас развлекал и просуществовал все шесть лет нашей учебы и дружбы — перед тем, как разбежаться, вместо рукопожатий, мы синхронно наклонялись к ближайшей колонне, подпиравшей Зал Чайковского, и нарочито верноподданно произносили в воображаемый замаскированный микрофон: «Слава КПСС!», по доступной нам всем цене искупая «прегрешения» закончившегося дня.