Господи, напугай, но не наказывай!

НАША ГЕСТАПОВКА

Когда Моисей Кривонос объявил на щеточной фабрике имени Клары Цеткин, что он женится на наборщице-украинке Вере Канцедаловой, евреи стали его сторониться — уж больно устойчива была репутация жидоморки.

В надежде образумить его, товарищи взывали не только к здравому смыслу, но и к его религиозности. Но в большевике проснулся беспартийный революционер-идеалист лейтенант Шмидт, женившийся на уличной проститутке с целью ее перевоспитания.

— Я докажу, — возражал он, — что в глубине души она порядочный человек, иначе зачем я был бы ей нужен?

В 1925 году у них родился сын Владимир, а спустя еще два года — дочь Майя. Неприязнь Веры Петровны к мужниной родне, особенно к Василию, Моисей всерьез не принимал — в конце концов, ведь и его родня-то ее не слишком жаловала. К началу войны кузены Кривоносы-Болотины (все были почти ровесниками) достигли совершеннолетия и пошли записываться добровольцами. Отказали самому старшему из них — 20-летнему брату мамы Зяме Болотину. Он был инвалидом детства и на одно ухо не слышал. Но Зяма не успокоился. Через неделю он отправился на другой призывной пункт и, творчески использовав уже полученный опыт неудачного рекрутирования, забил баки комиссии, наврав с три короба, и своего добился.

Моисей и самый младший из братьев бабушки — всеобщий любимец Матвей (дядя Мотя), получили предписание в трудармию. На сборы оставалось несколько часов — до Харькова уже добирались вражеские бомбардировщики. Матвея направили на Дальний Восток на лесоповал — забрили с куриной слепотой, еле отличал свет от тени. На лесоповале он отморозит конечности, домой вернется без обеих ног. Моисею тоже был дан приказ на восток — в шахты Караганды уголек добывать. Перед отправкой Моисей сказал Вере:

— Тебе с дочкой лучше к Василю уехать. Небезпечно здесь теперь. В деревне перебудешь, а война кончится — вернешься домой.

Но и в Сватово жизнь не стояла на месте. Немцы подбирались все ближе.

Василь подался в райком и потребовал отправки на фронт. Партийное начальство только усмехнулось:

— Ты, Василий Степанович, свое отвоевал, пусть теперь молодежь за тебя и за твои раны повоюет, а тебе приказ — эвакуация. И поторопись, немцы не сегодня-завтра в город ворвутся.

Василь напомнил о своем партийном стаже и опыте партизанской войны с немцами в 1916-м и с белыми в 19-м.

— Нет, Василий Степанович, нельзя тебе в городе оставаться. Ты весь на виду. Тебя каждый пес знает. Впрочем, погоди, кажется, есть и для тебя боевое задание. Надо племенной скот подальше от немцев угнать. Секретный приказ. Людей не хватает. Возьмешься?

Уходили всей семьей — с Марусей и девочками — Женей и Майей. Колонна беженцев, колонна скота. Но куда там, уже в Милерово их и попутчиков перехватили немцы. Пришлось повернуть к Новопскову — там, по слухам, еще свои. По дороге коммунисты начали жечь документы. В Новопскове немцев еще не было, но зато царила паника. Все дороги были перерезаны, оставалась одна возможность — возвращаться назад. До Сватово уже добирались пешим ходом, изможденные, с пустыми вещмешками за плечами. Опустевшим оказался и город. Половина населения эвакуировалась. Другая — затаилась, с нетерпением ожидая прихода немцев.

Первым делом Василь отправился в дом брата, чтобы убедиться, что Лева с сыном ушли из города и находятся в безопасности. Но на крыльце его встретил 16-летний племянник Абраша. Вместе с двоюродным братом Вовой, сыном Моисея, они мобилизовались добровольцами, служили в одной части, вместе попали под Изюмом в окружение, вместе выбирались, вместе добрались до Сватово на свою погибель. Эвакуироваться Лева с сыном не успели, а теперь идти было некуда. Василь забрал обоих к себе — «хата у меня большая, места всем хватит». А на следующий день на пороге хаты в Кузнечном переулке появилась и Вера Канцедалова с 15-летней дочкой Майей и Вовой. Василь невестке не слишком обрадовался — еще до войны, когда они с ней в одном колхозе работали, Василю от нее житья нет было. А тут на тебе, явилась, хотя на соседней улице Капа, ее родная сестра, живет. Но не уважить просьбу брата Василь не мог, оставил. Всем нашлось место в Давидовом ковчеге. Не успела Вера обжиться на новом месте, как принялась за старое — хозяина поедом есть. Как ни старалась впоследствии дочь Василя вспомнить, чего добивалась тетка от ее отца, ничего не вышло, да и другие не могли в толк взять, с чего это баба бесится, да еще в такое время. Но врезалось в детскую память, как тетка кричала, что Василь с довоенной поры задолжал ей 3 пуда пшеницы и 2 пуда муки. А через неделю Вера во всеуслышание поклялась отомстить Василю, вытолкала из хаты своих детей — Майю и Вову — и перебралась-таки к сестре на соседнюю улицу. Василий и думать о ней забыл, но вскоре Канцедалова о себе напомнила, сдержав клятву. Мука — это святое. Всяка жива душа калачика чает…

9 июля 1942 года Сватово заняли немцы. Начались репрессии. Одним из первых схватили Василя — не зря начальство предупреждало. Сдал его как еврея бывший однополчанин по Гражданской Петр Рыбачий. Его поместили в сватовскую тюрьму. Маруся бросилась по хатам собирать подписи под ходатайством, дескать, Кривонос — не еврей вовсе, крещеный, украинец. 30 подписей собрала. И Василя освободили.

На свободе Василь первым делом наладил связь с партизанским подпольем, надеясь для начала переправить к партизанам брата с племянником, прятавшихся в погребе его хаты. И тут в дело включилась опальная невестка. Первые три заявления Канцедалова принесла знакомому полицаю. Иван Иванович Василевский жил в пяти минутах от Василя и до войны они приятельствовали, о чем Канцедаловой невдомек было. Василевский явился к соседу и по-дружески предупредил его о сгущающихся тучах:

— Если не заховаешься, то я уже не смогу тебе помочь, Василий Степанович. У тебя есть враги. И они тебя в покое не оставят.

— Нет у меня врагов в Сватово. — Отвечал Василь. Вот ты же пришел ко мне, хоть и с немцами путаешься. Я за всю жизнь здесь и мухи не обидел.

— Так то ж я. Немцы же с тобой нянькаться не будут. О детях подумай, болван старый.

— Дякую, Иван. Но никуды я не пиду.

Наутро, 16 августа в дом Василя явились два полицая — Чернуха и Тимченко — в сопровождении немецких солдат. Немцы Василя увели, а полицаи стали успокаивать Марусю — дескать, не убивайтесь, выпустят его, мы же знаем, что никакой он не жид. Первое время Марусе с детьми даже свидания с Василем давали и принимали продуктовые передачи. А потом… Потом снова явились. На этот раз — за Левой и Абрашей. На следующем свидании открылась страшная правда, верить в которую поначалу и Василь и жена отказывались.

— Ты вот что, Маруся, если будешь Моисею писать, скажи, что наш арест — Веркиных рук дело. Пусть подальше от нее держится.

Как выяснилось, Канцедалова твердо решила довести дело до конца. Новое заявление было адресовано уже гестапо, и отнесла она его лично начальнику полиции Бычкову. Дескать, как же это вы, товарищи эсэсовцы, оплошали — освободили Кривоноса, а ведь он не только жид и партизан, но и враг германского народа, в прошлую войну двух немецких офицеров самолично застрелил. Слава Богу, и свидетель нашелся — все тот же Петр Рыбачий.

— Да как же она могла такое, — недоумевала Маруся, — да она и писать-то толком не умеет.

— Мне на допросе письмо показывали. Почерк, действительно, не ее. Детский почерк. Она Майку заставила. Но подпись Веркина. А еды теперь побольше носи, чтобы и Леве с Абрашей…

Как до дома добралась, Маруся не помнила. До темноты просидела молча, думая о чем-то своем. Потом девочки услышали, как скрипнула калитка. Когда она вошла в канцедаловскую хату, Вера преградила ей дорогу, словно, ждала ее прихода.

— Я не к тебе. Мне надо поговорить с твоими детьми. — Тихим голосом проговорила Маруся. — Позови их.

— А нащо они тебе? Их немае.

— Я должна предупредить их об опасности. Они живут в одном доме с гестаповкой.

— Не хвылюйся, я их уже сховала. А шо ты так за тих жидов турбуешся? Нажаль, их батьки нема, ему тоже в тюрьме место.

На следующий день Маруся узнала, что всех троих вывезли в Старобельск, в гестаповскую тюрьму. Наскоро собрала она все, что было в доме съестного, приказала младшей дочери во всем слушать Женю и уехала в Старобельск. И на этот раз нашлись добрые люди, устроившие свидание. Вернувшись, Маруся долго рассказывала дочерям о встрече с их отцом. Василь как мог успокаивал жену, уверял, что его вот-вот выпустят, что все его мысли лишь о судьбе Левы и Абраши. В среду 16 сентября в надежде еще раз увидеть мужа Маруся снова собралась в путь. Как не умоляли ее дочери, мечтавшие еще хоть раз увидеть отца, взять их с собой, мать была непреклонна. Вместо этого она предложила поехать с ней второй, но уже бывшей жене Левы — Матрене. Подъехав к тюрьме, Маруся почуяла недоброе. Ворота были открыты, а за ними в глубине двора стояла пятитонка с откинутым бортом.

Они выходили по одному, как футболисты на поле перед решающим матчем. Щедрое сентябрьское солнце обдало их струей теплого света. Успевшие отвыкнуть от такой благодати узники резко жмурились, прижимая козырьком ладони слипшиеся от крови волосы.

— Одын, два, тры, чотыры, — хохол с карабином уныло считал, не вынимая изо рта цыгарки. Василь узнал в полицае старшего сына Василевского. Мальчонкой он часто забегал к Василю поиграть с псом, которого все в округе любили.

— 15, 16, 17… Дядя Василь??

— Я самый. А ты, я бачу, парад принимаешь, Грыцю.

— Да какой там парад, дядя Василь, меня собакой поставили охранять, щоб жиды не чкурнули. А вы чому тут з ними? Невже вы теж? Явно помылка. Я же сам видел, как вы на пасху в церкву ходили. Вас когда построють, я господину хауптману шепну как есть, он — справедливый — украинцев не зобижает. А жидив сьогодни кончать будут. Половлять тих, яки по хатам ховаються и також кончать.

— Послухай, Грыцю. Не во мне дело. Я — старый пес. Как видно, свое отжил. Много травы истоптал. Ты племяшку помоги спасти. Мальчишке 16 только минуло. Зовсим дытына. Да ты его помнишь. Перед войной он гостил у меня, так я вас двоих на рыбалку брал. У тебя тогда еще сапог уплыл. Помнишь? Его тоже схватили, он где-то здесь должен быть. Ради Бога, помоги…

Грыцько промолчал, только отмашку дал — проходи.

— Ну что за толковище! — донеслось до обоих. Полицай постарше возле тюремных ворот терял терпение. — Кому приказ был всех жидов построить?

Первую партию — 28 человек — выстроили на посыпанной гравием и заботливо ухоженной аллее под стройными украинскими тополями. С момента появления на плацу Лева не проронил ни слова. Он лишь озирался по сторонам, думая о сыне, 16-летнем Абраше, которого Василь все еще надеялся спасти. И вдруг Лева начал неторопливо стягивать с ноги галошу. Потом вытащил из кармана припасенную и ускользнувшую от пьяного внимания охранников бритву и стал деловито полосовать скользкую и неподдающуюся резину. Встретив вопрошающий взгляд старшего брата, Лева объяснил:

— Новые они, понимаешь, не хочу, чтобы этим зверям достались.

Если бы он знал, что именно в эти дни оккупационные власти и на самом деле проявили трогательную заботу о своих подручных, разослав приказ начальникам и старостам по всей области! Сохранилась отправленная в том же сентябре телеграмма сельским старостам:

По ту сторону ворот толпились люди — родственники, возбужденные односельчане, просто зеваки. Василь разглядел напуганную и зареванную Марусю. Она из последних сил сжимала мешок с продуктами, стараясь не потерять из виду мужа. Василь хотел было махнуть им рукой — дескать, вот он я, не хвылюйтесь, родные. Бог поможет. Не один, так другой. Но вместо этого Василь слегка толкнул плечом Леву и кивнул в сторону ворот. Но Лева даже не шелохнулся в ответ. Его взгляд был намертво прикован к крыльцу, с которого они только что спустились, и на котором каждую секунду мог показаться его Абраша. Лева любил сына больше жизни. За 14 дней в гестаповской тюрьме он усвоил, что сыну угрожает смерть, и с этого момента собственная судьба перестала его интересовать. Слава Богу, младшая дочь София осталась в Харькове. Она в безопасности. Но Абраша…

Лева не сразу узнал сына. Правая рука висела плетью. Темное пятно над бровью. Запавшие глаза. Вторую группу дотачали к первой. Грыцько и здесь постарался на совесть. Закончив, он деловито прошелся вдоль людской стены, удовлетворенно рассматривая свою работу. Поравнявшись с Василем, проговорил как бы в сторону:

— Дядя Василь, я племянника вашего признал. Да только воля на то не моя. Якщо господин хауптман в гарном настроении…

Дверь снова распахнулась, выпростав наружу группу подтянутых людей в безукоризненной, с точки зрения военной эстетики, одежде. Василь узнал в самом коротком из них своего следователя. Немец был в пенсне и разговаривал тихо, разорванными фразами, нервно и как-то незаинтересованно. Его собеседник был, очевидно, постарше чином, потому что время от времени отвлекался от разговора, чтобы отдать короткий приказ. О содержании приказов догадываться было нетрудно. Узникам было велено опуститься на колени.

Все, что произошло этим сентябрьским днем, Маруся, сотрясаясь от слез и ужаса, будет рассказывать своим дочерям. Каждый день, до самой своей смерти 29 апреля 1984 года. То, что было скрыто от ее глаз и слуха, станет известным благодаря Ивану Василевскому и его сыну. Да и толпа, собравшаяся у ворот тюрьмы, тоже не безмолвствовала. Эти холодящие кровь подробности дошли в неискаженном виде и до меня и, я надеюсь, до моего читателя.

Посреди двора выставили железный чан, похожий на полковой барабан, на который до поры никто не обращал внимания. Офицер кивнул конвоирам, те вытолкнули из шеренги крайнего узника и прикладами погнали к барабану. Узник озирался по сторонам, пытаясь сообразить, что его ждет. Топтавшийся возле чана «барабанщик» извлек из него нехитрый предмет — обструганную палку, обмотанную с одного конца ветошью. Тряпка была пропитана содержимым чана. В следующее мгновенье эсэсовец размашисто провел палкой по губам заключенного, и тот упал. Охранники ловко подхватили жертву и швырнули в кузов пятитонки. За первой жертвой последовала вторая, потом пятая. Работа спорилась. Офицеры продолжали что-то деловито обсуждать, наблюдая за происходящим вполглаза. Будущие жертвы и люди за воротами какое-то время оцепенело молчали. Молчали и братья.

— Шма Исраэль, адонай элогейну… — услышал Василь собственный голос и удивился — неужели он еще помнит эти звуки? Когда-то в детстве он знал и другие молитвы. Но они так и не пригодились в жизни. А эта…

— …Адонай эхад.

То тут, то там стали подхватывать, и вот уже господа офицеры притихли, прислушиваясь к нарастающему гуду. Слова предсмертной молитвы евреев, сами, по своей воле, сорвавшиеся с губ православного большевика Василя Кривоноса, смешались с более отчетливыми проклятиями, которые насылал на немцев прижавшийся к брату атеист Лев Кривонос, но вдруг враз оборвались. Возле чана стоял смуглый 16-летний мальчик. Он никому не молился и никого не проклинал. Молитв он не знал, а проклинать не научился. Он смотрел на эсэсовца, державшего грязный помазок, как держат факел или булаву, и не верил, что с ним сейчас произойдет то же, что произошло с другими, лежащими, как ненужный мусор в кузове пятитонки.

Лева рванулся к сыну. Василь — наперерез брату. Щелкнули затворы. Но вместо выстрела раздалась немецкая команда, и через мгновенье несколько полицаев крепко держали за руки обоих, а самый проворный из них, Грыцько, прислонив карабин к дереву, уже суетился позади Левы. В одной руке поблескивал моток проволоки, в другой — кусачки. Он по-хозяйски экономно стягивал драт на запястьях. Три витка — щелчок. Проволоку из дома притащил — три года без дела валялась. Перед самой войной отец забор новый ставил — правление колхоза на стройматериалы расщедрилось. Да вот и сгодилась. Еще и останется. Грыцько не был садистом — он очень старался не причинить Леве боль. Но Лева ее и не почувствовал бы. Физические страдания были пустяком рядом с душевной болью, которая согнула его пополам.

И в этот самый момент «барабанщик» ткнул помазком, пропитанным дьявольским ядом, в лицо Абраши. Лева как-то сразу обмяк и провис между державшими его полицаями. Потому не видел он, как тело сына, описав положенную траекторию, шмякнулось поверх других в кузов.

«Наградой» братьям были подаренные им два дня жизни. После экзекуции офицер приказал вернуть их в камеру. А 19 сентября их вновь вывели во двор, на этот раз пустой, погрузили в грузовик и увезли.

С 30 марта по 1 апреля 1943 года солдаты 195 стрелковой дивизии 1-й гвардейской Армии проводили раскопки захоронений жертв фашистского террора в районе Старобельска или, как его называли в прошлую войну, Старобельц. У городского стадиона, на берегу реки Айдар, из ямы, указанной местными жителями, извлекли тела двух мужчин. Руки одного из них были связаны за спиной проволокой… Имелись следы побоев и издевательств. По рассказам местных жителей… они были убиты в августе — сентябре 1942 г.[4]

Из письма дочери Василия Степановича Кривоноса Майи своей кузине, дочери Левы — Софии:

Петр Рыбачий, как оказалось, перестарался. После перевода Кривоносов в Старобельскую тюрьму немцы нагрянули к Канцедаловой и потребовали выдачи сына-красноармейца. Чудом удалось утаить ей Володю Кривоноса. После освобождения Сватово все бумаги периода оккупации попали в руки трибунала. Поговаривали, что от расстрела Канцедалову спас приезд на побывку брата, героя-летчика, который вымолил у суда мягкий приговор — 10 лет, хотя в судебных материалах имя брата не всплывает. Но сына сохранить ей все же не удалось. На следующий день после приговора Вовка пришел к тете Марусе с пустой котомочкой.

— Не могу я больше в Сватово оставаться. Люди смотрят на меня как на сына предательницы и брата пособницы. А разве ж я виноват? Да я и сам не могу вам теперь в глаза глядеть.

Тетя Маруся положила ему в котомку покушать — сала, хлеба, картошки вареной. Поцеловала, сказала, что зла не держит, что для него всегда было и будет место в ее доме. Через месяц в далекую Фергану пришло от Вовки письмо на разлинованном тетрадном листке, сложенное солдатским треугольничком. Надо полагать, нелегко дался 17-летнему Владимиру Кривоносу выбор адресата. Письмецо пришло на адрес его тети Клары, моей бабушки, а адресовано оно было… ее трехлетней внучке, моей старшей сестре Аллочке. Аллочка была для клана первенцем нового поколения. Из-за войны и эвакуации не все Кривоносы успели познакомиться с ней. «Ты — моя единственная племянничка. — Писал Вовка. — Ты сейчас еще маленькая, но когда вырастешь, поймешь, что я не виноват за свою мать». Бабушка хранила это письмо вместе с похоронкой своего сына, и рассказывала за моей кормежкой о Вовке чаще, чем о других племянниках.

Письмо это, насколько мне известно, было последним. Через месяц пришло известие о том, что рядовой Владимир Кривонос пропал без вести в боях за освобождение Изюма. Искупив чужой грех. А спустя два месяца, стало известно о гибели и старшего сына Матвея — Гриши.

Вовкина младшая сестра Майя страданий брата не разделяла и не понимала, а возможно, и осуждала их. Вину матери и свое соучастие отрицала. Родня ее сторонилась. Вдова Василя Маруся, понятное дело, ее на дух не подпускала и не уставала напоминать, чьей рукой водила Канцедалова отравленное перо. Только мои родители проявили заботу о ней. В 44 году, уже после освобождения Харькова, мама попросила отца разыскать 15-летнюю Майю, оставшуюся без родительской опеки, и привезти ее в Москву, что он и сделал. Она прожила у нас пару лет, но расстались холодно.

А ее мать, выйдя из заключения, первым делом потребовала через суд от бывшего мужа Моисея Кривоноса алименты за 10 лет отсидки. Судебные инстанции навязали Моисею встречу с убийцей братьев. Дело кончилось для него инфарктом. Канцедалова некоторое время скрывалась, стараясь не показываться на глаза мужниной родне. В Харькове поселиться не могла из-за поражения в правах. Оставалось Сватово — но и там Кривоносов полно, да и без них каждый второй пальцем тычет — «Ты бачив — ота бабка, яка у двирь забигла, як нас забачила. То ж Верка-гестаповка». Снимала комнату где-то на Шабокряковке. Едва знакомое лицо увидит — шмыг в подворотню. Но в июне 55-го она все-таки появилась в Харькове. Поезд из Ворошиловграда прибывал в 6 утра. И надо же беде случиться — прямо на вокзале наткнулась на Майю — дочь Василя. Не сдержалась девушка — обрушила на нее праведный гнев. Феликс Кривонос, младший сын Матвея, рассказывал, что ногами била, босоножек не жалела, насилу милиция расцепила, а установив личность, Канцедаловой велели в 24 часа покинуть город. Только перед смертью ей удалось переехать в Харьков к дочери, которая впоследствии даже скрывала от своего сына Павлика, что у нее был брат. Похоронив в Харькове мужа, Майя Б. переселилась в Афулу, на севере Израиля, напрочь «забыв», что была фигуранткой по уголовному делу собственной матери и только по малолетству смогла избежать приговора.

Ох, уж эта врожденная недоверчивость к семейным апокрифам! Да и как можно поверить в такое? Не иначе кто-то додумал, дофантазировал, доненавидел… Эдакая кухонная апофения. Пора прервать эту цепочку «домыслов». Давно что-то не баловался я журналистскими расследованиями. И вот через 65 (!) лет после сватовской трагедии я решил расставить точки над ï. Самое трудное, как я и предполагал, — установить архив, в котором могли бы храниться судебные дела по преступлениям коллаборантов. Датами, именами свидетелей и другими важными деталями я располагал. Но этого оказалось недостаточно. Выяснилось, что доступ к «рассекреченным» делам не реабилитированных грешников закрыт на 75 лет с момента судопроизводства. Исключение предусмотрено только для их ближайших родственников. А этого добра у меня хоть отбавляй. Да и сам я знатного роду-племени.

Добыть адрес архива и даже номер судебного дела оказалось проще, чем я ожидал. Прямая дорожка — самая короткая. Я написал письмо в Генконсульство Украины в Мюнхене и приготовился ждать ответа. Пресытившись скучной ролью лежачего камня, купил билет в Киев. Здесь-то все и решилось. После того, как я еще больше распрямил дорожку, можно сказать, по самую некуда. Высокопоставленный чиновник Службы Безпеки на Владимирской, куда я обратился едва сойдя по трапу, быстро понял, что на безпеке молодого государства моя просьба никак не отразится (у него дела поважней), и на следующий день вся папка была доставлена в Киев и передана мне на два часа прямо на ступенях центрального входа в СБУ. Единственное условие — никаких фотографий.

Привычка пролистывать все читабельное с конца — тут как тут.

Приговор:

Статья 54-1а. 10 лет в исправительных лагерях с последующим поражением в правах на три года без конфискации имущества. (Была у собаки хата?)

1992 г. — пересмотр. Приговор признан обоснованным и оставлен без изменений. Дальше допросы свидетелей — жен погибших братьев, соседки Татьяны Дзюбы, в присутствии которой дочурка скрябала донос под диктовку матери, сокамерника Кривоносов — Мараховского…

Через три недели я вернулся в Мюнхен. Здесь меня дожидалось письмо из консульства. В нем меня уведомляют, что в соответствии с действующим «законодавством» предоставление доступа к делу «не передбачається». Хорошо, что я предусмотрел непредусмотренное.

С началом Прохоровской кампании 1943 года похоронки пошли одна за другой. Дорогие имена оплакивали в Сватово, Харькове, Фергане, Воронеже, Москве. В следующей значилось имя Льва Махлиса — младшего брата моего отца.

Из всех наших фронтовиков вернулись лишь отец, его старший брат Захар, подполковник морской авиации, и Яков Крайчик. Из четырех братьев бабушки вернулись в Харьков Моисей и Матвей, потерявший к концу войны обе ноги. Ни пенсий, ни пособий. 600-граммовая пайка выдавалась только Махле Крайчик как жене фронтовика. На это жила вся семья. Из молодых Кривоносов уцелел лишь младший сын Матвея — Феликс. Но и его жизнь потрепала — не позавидуешь. После мобилизации Матвея 12-летнего Феликса с матерью эвакуировали в поселок Шарихан под Андижаном. Жили в кибитке. Там мать внезапно заболела и угодила в больницу. Мальчишку выгнали на улицу. Нашлись добрые люди, пристроившие его в детский дом. Там кормили. А когда парню стукнуло 14, направили работать на швейную фабрику слесарем по запчастям. После войны вернулись в Харьков. До декабря 48-го жил, как все — закончил ФЗО, поступил на завод. Один из друзей — Вовка Змич работал на обувной фабрике. Вскрылась недостача кожи. Решили списать на воровство. Нашли подставного свидетеля, тот показал на трех друзей, среди них — Феликс, который и знать не знал, где фабрика находится. Припаяли 6 лет и в апреле 49-го погнали по этапу на Северный Урал в Нижнюю Туру. Выдержал только благодаря доброму нраву — заводной был. Нет-нет, да лишнюю шлюмку кидали. Но и постоять за себя умел.

Последний удар по нашей семье нанесла гибель маминого единственного брата Зямы.