Господи, напугай, но не наказывай!

ПЕРВЫЙ ТУРИСТ В ГУЛАГЕ

Еврейская профессия — не торговля, как утверждают наши недруги, а путешествия. Не случайно, должно быть, Мартин Лютер, наряду с сожжением синагог и разрушением всех еврейских домов, требовал запретить евреям путешествовать. Было бы справедливо включить в Большие еврейские праздники «День путешественника», а еще лучше — «День вечного странника» или «День изгнанника», и отмечать его вместо Дня Колумба, родоначальника еврейской эмиграции в Америку. Тем более, что 12 октября 1492 года приходилось на 21 тишрея, то есть где-то между Судным днем и Симхат Тора, вслед за Кущами. Не зря именно в эти дни в еврейские молитвы вставляется упоминание о ветре и дожде. Не зря также в июне 2020 года на фоне расовых беспорядков чернокожие американцы начнут сносить и обезображивать памятники первооткрывателю как «символу разделения по расовому признаку».

Изгнанники — те же путешественники, только более целеустремленные. Вообще еврейские странники делятся на несколько категорий — беженцы (Моисей), миссионеры (Авраам), непоседы (Колумб), искатели счастья (Яаков), пленники и рабы (Иосиф).

Не вера, а склонность (или привычка) к перемене мест сделала этот народ неистребимым. Чужеродство заложено в самом слове «евреи». Благодаря факту перехода через Евфрат Тераха, его сына Авраама, Сары и Лета они стали первыми людьми, которых Библия называет «иврим» — люди с другого берега. Притом, что вечным двигателем, заставившим евреев вертеться вокруг планеты, были преследования, их странствия не были лишены и известной приятности. Некоторые из них испытали даже и сладость власти, приближались к тронам и даже возглавляли государства. Правда, Цветаева была убеждена, что заморье — это не еврейская, а русская тоска.

После моего первого отказа в выезде жизнь стала душной, город опасным, а дом, где мне тоже приходилось скрывать мысли и дела, не давал должного укрытия от недружелюбной внешней стихии. Чтобы не поддаться депрессии, надо было что-то делать. Я созрел для скитания. Воспаленная фантазия обрела четкие контуры государственных границ. В голове по сей день вертится концовка какой-то (арбузовской, что ли) пьесы:

— Как дальше жить будешь, Ваня?

— Уеду я.

С такими грустными мыслями, выйдя из ОВИРа, я плелся вдоль знакомых улиц, цепляясь безучастным взглядом за убогие витрины булочных с бутафорскими кренделями и издевательскими плакатами «Берегите хлеб — народное богатство».

На Трубной зачем-то остановился у стеклянного щита «Мосгорсправки». Требовались разнорабочие, электрики, токари всех разрядов. Видать, редели стройные ряды пролетариев, пополнять которые я не испытывал почему-то ни малейшего желания. Здесь же наткнулся на необычное объявление: «Требуются временные рабочие в гидрогеологическую экспедицию в Магаданскую область с июня по август 1966 г. Оплата 60 руб. плюс надбавка». Один гениальный, но очень сильно замолчанный писатель как-то обронил, что руководящие идеи следует искать не в передовицах, а в каком-нибудь объявлении о пропавшей болонке. Задремавшее, было, воображение приподняло веки. Ключевое слово в объявлении было «временные». Да еще надбавка. Конечно, овировской дамочке-капитану не следовало лезть офицерскими сапогами, пусть даже на шпильках, в мою личную жизнь и давать непрошенные советы, но какая-то правда в ее словах была — нашу страну я действительно знаю только по книжкам, да и то большей частью запрещенным.

От грязноватого листочка, трепыхавшегося почему-то не за стеклом витрины, а рядом с ней, на водосточной трубе, повеяло спасительным решением, почти счастьем, призрачным и неверным. Подумать только — улизнуть из стен неприютного города, перешагнуть несколько часовых поясов, вдохнуть очищающий тихоокеанский ветер, пропахший хвоей и тайнами безымянных могил, забыть о цивилизации, где надо играть по правилам, написанным для меня сомнительными авторитетами. Я и сейчас, разматывая клубок воспоминаний, чувствую навечно застрявший в душе зов далеких вершин — сопок-пирамид.

Управление гидрорежимной экспедиции ютилось в подвальном помещении жилого дома на Юго-западе. Отыскать его было делом непростым. В подвале каждого подъезда процветало какое-нибудь конструкторское бюро или отдел снабжения. Чтобы добраться до цели, пришлось обогнуть по периметру громадный двор, то и дело ныряя в подъезды. Наконец, переступив через груду щебня и досок, я оказался в довольно просторной комнате, увешанной устаревшими стенгазетами, соцобязательствами, фотомонтажами, графиками и другими средствами наглядной агитации. Чем мельче учреждение, тем больше плакатов, стендов и приказов. В центре стол — рельефная карта страны-монстра. Разноцветными флажками обозначены районы, где ведутся полевые работы. Я неспешно протерся вдоль стекла, покрывавшего величественное настольное панно, оставив где-то позади Урал, Енисей, Байкал, Якутск. Флажок у побережья Тихого океана — Магадан.

У географических названий есть странное свойство — вызывать видения, будить фантазию. Это усвоено еще в детстве за игрой «в географию». Магадан звучал куда более таинственно и зловеще, чем Гонолулу или Катманду и даже Э́йяфьядлайё̀кюдль. Наверное, я впадаю в мистическое суеверие, но еще долго я буду вздрагивать при соприкосновении с колымской топонимикой, подчас претендующей на возвышенный романтизм — гора Эзоп, река Встреча, озеро Джека Лондона. (У берегов Таймыра даже имеется остров имени… газеты «Правда», он же — бывший остров Каторжный. Такой вот сентиментальный контрапункт).

Через четверть часа начальник учреждения, с сомнением поглядывая на мое отнюдь не атлетическое сложение, писал под моим заявлением: «Зачислить на должность рабочего 3 разряда». Копию договора мне надлежало предъявить в милиции для получения… въездной визы. Кадровичка объяснила, что въезд собственных граждан в приграничные и некоторые другие районы строго контролируется. Я признался, что как раз сегодня мне уже в одной визе отказали. Она засмеялась:

— Да ты не волнуйся, сынок, в Магадан никому никогда в визе еще не отказывали.

— Значит, я буду первым. А вам приходилось там бывать?

Ее лицо посерьезнело.

— Нет, но моим родителям пришлось. Без виз. Но это дело прошлое. — Она как бы смахнула тяжелые мысли и протянула мне бумажку:

— Вот здесь распишись.

Карета подана.

Я еще не догадывался, сколько неожиданных встреч, опасностей и открытий принесет мне эта авантюра.

…Сегодня, когда я пишу эти строки, турагенты широко рекламируют «туристские маршруты Колымы» и «активный отдых для энергичных людей». Читаю — и передо мной разворачивается во всей своей необузданной голливудской фантазии «Мир дикого запада», фильм 1973 года с «русским» американцем Юлом Бриннером об опасных приключениях, выпавших на долю «энергичных людей», только американских и весьма небедных (день пребывания в заповеднике экзотических удовольствий стоит $1000). Они, как и я, поддались на рекламу развлекательной компании Делос, наподобие Диснейленда для взрослых любителей острых ощущений. Фирма предлагала своеобразное путешествие во времени. По собственному выбору, клиенты получали возможность побывать в Римской Империи, поучаствовать в рыцарских ристалищах Средневековья или пострелять краснокожих на американском диком Западе. Клиенты обеспечивались одеждой, доспехами и прочими атрибутами в соответствии с выбранной ими эпохой. Остальное было делом техники. В буквальном смысле слова. Их ожидали не только любовные утехи в духе времени, но и смертельные опасности, из которых они, согласно компьютерной программе, всегда выходили невредимыми, ибо все, что вокруг них двигалось, дышало, нападало, стреляло, резало — римские воины, рыцари, охотники за скальпами, куртизанки, львы, змеи — были искусно сконструированными роботами, которых нельзя было отличить от их прототипов во плоти. Самые свирепые и кровожадные из них были запрограммированы на поражение в случае конфликта с кем-нибудь из клиентов. Другими словами, андроиды существуют только для того, чтобы выполнять любую прихоть гостей, служить им всеми представимыми способами, включая свою насильственную смерть. А гостям нет нужды задумываться о моральных или юридических последствиях.

Управление электронным «Диснейлендом» велось из контрольного пункта с помощью суперсложной системы, отслеживающей поведение каждого персонажа в отдельности. Но вот из-за мелкой неисправности в системе роботы стали выходить из подчинения и вести себя независимо, подобно лемовским кибернетическим чудовищам. Изощренные поведенческие модели стали их естеством, они стали гуманоидами или дикими животными, безжалостно и расчетливо расправляющимися с ничего не подозревающими туристами.

Три месяца, проведенные в колымских лагерях-призраках «мира дикого востока», станут для меня чем-то вроде неотснятой серии нашумевшей голливудской фантасмагории.

Колыма — это причуда природы и истории. Ее зов надолго цепляет за душу любого, кто не побоялся (или не поленился) остаться с ней один на один. Не обошла она и моего закадычного друга. Я позвонил Генке Шнеру, студенту-биологу пединститута, неисправимому романтику и мечтателю, чтобы доложить о своей новости. Рано осиротев, Генка жил в однокомнатной квартире в Сокольниках. Крохотную жилплощадь на седьмом (!) этаже он делил… с эрдельтерьером Ирмой и мотоциклом — все его состояние. Разузнав подробности, он не теряя времени оседлал «ижака» и «нырнул» по моим следам.

К сожалению, в нашем сценарии Питера и Джона разлучили — определили в разные отряды (Генка угодил в Усть-Омчуг, а я в Сеймчан), но зато и впечатлений было вдвое больше. И эти впечатления, в конечном счете, развернут жизнь Генки на 180 градусов, выведут его фантазии на глобальный уровень. Его ждут самые труднодоступные перекрестки Скандинавского полуострова и индейских резерваций, дунайские пороги (вместе с сыном он пройдет на надувной лодке из Баварии в Одессу) и склоны Джомолунгмы, в Израиле он выстроит своими руками яхту водоизмещением в 19 тонн и «обкатает» ее по Средиземноморью, примет облик Моисея только для того, чтобы 40 лет возить друзей и гостей по Синаю и Верхней Галилее. А потом он будет разводить цыплят и опять строить яхты, дома и снова яхты.

Путешественникам и бродягам хорошо знакомо чувство легкости, когда с тем, что позади, покончено, а то, что впереди, несется на тебя с бешеной скоростью. Ты даже не успеваешь задать себе вопрос — а что там, за этим лесом? — как он кончается и тоже остается позади. Горести и радости, которые сменяют друг друга, в дороге, не надоедают ненужным мельтешением. Ведь ты же в движении. Одно слово — дорога.

Я ступил на трап, и с этого момента меня напрочь перестали интересовать вещи, без которых я и жизни-то уже не представлял. Как далеко ушли «младшие» символисты от дуализма Владимира Соловьева? Прикроют ли наше литобъединение из-за вчерашних бурных дебатов о Солженицыне или на этот раз пронесло? Все это уже не имело никакого смысла. Оно было слишком далеко, чтобы помешать моему Движению.

В иллюминаторе солнечный шар лениво перекатывался то справа налево, то сверху вниз. Это было однообразно, но скорее успокаивало, чем раздражало, даже увлекало игрой золотистых оттенков. Невидимый обруч вокруг головы мало-помалу ослабевал. Все, что вчера казалось запутанным и неразрешимым, разложилось на простые составляющие. Выплеснутый из бурлящего людского котла, я впервые ощутил дуновение ветра.

Я и прежде прислушивался к классикам и краеведам, уверявшим, что каждый край имеет свою собственную душу — напоенность прошлым, великим или приниженным, удалью или скорбью. Как не понять волнение сибиряков или волжан, воспевавших подвиги понизовой вольницы:

Ну да, без ножа при всех обстоятельствах, как без воды.

С Колымой все было иначе — ей выпал другой фольклор — трагическая лагерная романтика. Это было единственное пространство в советском поднебесье, о котором не складывали песен вольницы. Некому было. Да и слов таких не знали.

Поэзия здесь рождалась и умирала никем не услышанной. Нам достался лишь гимн колымских зэков. Да и его авторство по сей день — предмет споров.

Лагерная эстетика парадоксальным образом была близка людям на континенте с младых ногтей. Вернувшись, я уже не пел эти песни. Их свинцовые строки связывались между собой уже не струнным перебором, а лязганьем цепей и затворов. Всего-то за три месяца. Моя встреча с Колымой тоже началась с поэзии. Но не с «Ванинского порта», который распевала вся страна, а с вполне современной и никому на материке не известной колымской словесности. Моим соседом слева в авиалайнере оказался всамделишный поэт Альберт Адамов. Познакомившись, мы обрадовались друг другу — на долгие часы полета мы оба были обеспечены интересным общением. Самолет был забит сезонниками, работягами, возвращающимися из длительных отпусков с пустыми карманами, и без остановки опохмеляющимися совслужащими. Мы не заметили, как перешли на ты. Альберт был влюблен в Колыму. Но литературная жизнь столицы ему тоже не давала покоя. Вот он и вцепился в меня: что говорят на филфаке о Пастернаке? Правда ли, что СМОГовцев легализовали (это рассказал ему знакомый чекист)? Почему никто толком не заступился за Синявского и Даниэля? По мере приближения к столице ГУЛАГа инстинкт самосохранения набирал силу, и я вежливо уклонялся от скользких тем. Альберт был мягок, обаятелен, аккуратен в формулировках, располагал к себе безмерно, но осторожность превыше всего. Адамов не обижался. Никто не обижался. Чтобы не выглядеть в его глазах законченным беспринципным трусом, оставалось одно — перенять инициативу.

— Я понимаю, что можно любить место, где родился и вырос, но как совместить эти чувства с другими? Ведь именно в этой мерзлой земле зарыты миллионы твоих сограждан, многих из них твои родители, наверное, знали лично. Как любить то, что все вокруг ненавидят? Либо ты должен глубоко прятать свои чувства, а это — верный путь к шизофрении, либо ты пишешь в стол. Если при этом ты честный человек, то твое место, извини, в психушке.

— Альберт грустно засмеялся, протер очки и внимательно посмотрел… нет, не на меня, а в меня. Вдруг он посерьезнел и, преодолевая неловкость, произнес, почему-то приглушив голос:

— Ты ведь еврей, я не ошибся? Ты извини, что я об этом. Но представь себе, что ты родился не в Москве, а в Мюнхене. Ты бы мог всю жизнь проклинать свой город только за то, что он побывал в руках у чудовища?

— Я знаю только, что одинаково не завидую ни тебе, ни тому мюнхенскому еврею. Мы, кажется, с тобой оба кончим в одной палате. Почитай лучше стихи.

Отпускники к этому времени уже мирно похрапывали, перекрывая позвякивание пустых бутылок под их сиденьями. Холодное полярное небо, нарезанное аккуратными бархатными лоскутами иллюминаторов, страшило и успокаивало одновременно. Ни до, ни после мне не случалось слушать стихи в небе.

Альберт читал тихо, но стихи оглушали.

Он помолчал и снова посмотрел в меня.

— Это из моего последнего сборника. Он только что вышел. Мы встретимся в Магадане, и я подарю его тебе.

Через каких-нибудь восемь лет Мюнхен станет главным перекрестком в моей биографии. А после 40 лет бесконечной влюбленности в него мне вспомнится это спонтанное сравнение русского поэта, и возникнет непреодолимое желание разыскать его, чтобы продолжить начатый разговор. Ведь у меня сегодня есть, что ответить. Начался поиск, который быстро закончился. Альберт Адамов (литературный псевдоним Алика Потехина, беспокойного самородка из Нижегородщины) умер в 1985 году, прожив всего 46 лет.

Вот уже полвека я бережно, как талисман, храню этот сборничек, первый авторский подарок, которого я удостоился. Сегодня такие подарки занимают отдельный шкаф.

Девять часов полета — много это или мало? Пассажиры развлекают себя, как могут. Кто коньяком, кто языком. Худощавый парнишка с аккуратным бобриком блеснул очками:

— Прости, я случайно услышал ваш разговор. Ты действительно на филфаке учишься? Я хотел бы поближе познакомиться. Костя. Давно собираюсь побывать в МГУ.

Костя летит в Магадан на какой-то молодежный слет. Он воодушевлен нашим знакомством. Предлагает провести время в Магадане, а потом приехать к нему в Торжок.

— Я тебя с такими ребятами познакомлю! Настоящие патриоты.

Самолет подрулил к аэровокзалу — невзрачному строению, щедро вымазанному монументальной агиткой. В салон с деловым видом вошли два пограничника. Пошарив в широкой штанине, я вытащил из нее, нет, не краснокожую паспортину, воспетую пролетарским поэтом (это для граждан первого сорта, которые в этом направлении не летают), а скромный, общегражданский, цвета пропотевшей гимнастерки, дубликат.

Материк дематериализовался. Я за границей. За границей цивилизации, привычного мира, добра и зла. Впереди — русский Клондайк и вечная мерзлота. Магадан — самый молодой из виденных мной городов. Еще совсем недавно Колыма, этот заброшенный угол советской жилплощади, была скорее астрономическим названием, чем географическим. У власти были иные приоритеты, нежели забота об окраинах. Аборигенов практически не коснулись потрясения, происходившие на материке. Как и прежде, они охотились, рыбачили, ковырялись в своем натуральном хозяйстве. Товарообмен, который якуты и чукчи вели с жителями Аляски, еще не перешел в монопольное ведение государства в качестве «береговой торговли». Через Берингов пролив мирно и бесконтрольно текли к российским берегам табак и виски в обмен на сибирские меха. В 1932 году на Колыму устремились первые геологические партии. За ними потянулись военные караваны. Тюркские племена вместе со своими оленями и ярангами прошли инвентаризацию. Их организовали в совхозы, обучили худо-бедно русскому языку, переориентировали на спирт. Советская власть пришла на Колыму пограничными заставами, военными базами, концентрационными лагерями и смертельным пьянством.

Бросив в гостинице рюкзак, отправился бродить по улицам. По главному проспекту добрел до «Шанхая» — беспорядочного нагромождения лачуг и прогнивших изб, построек барачного типа, наспех прилепленных к кромке свинцового моря. Эти шедевры гулаговского зодчества, пропахшие сыростью, крысиным пометом, штукатуркой и бог знает еще чем, прекрасно удовлетворяли всем местным нуждам — годились и под баню, и казарму, и детясли или овощной склад. Кто-то подсказал — прогуливаться здесь небезопасно.

По безликим улицам лениво двигались серые от несмываемой пыльной скорлупы автобусы и открытые грузовики, специально оборудованные для перевозки плененных душ, с притороченной к кабине собачьей конурой для надзирателя. Зэки. Значит, не все лагеря здесь ликвидированы после смерти верховного злодея, как рассказывали геологи. Всякий раз я останавливался и пытался разглядеть лица сидящих в кузове. Но не тут-то было. Зато охранники настораживались, напрягались. Они не привыкли к постороннему вниманию. Местных не удивишь. Почти все — либо «бывшие», либо их потомки. Насмотрелись, поди. После освобождения их оставляли на поселение «до особого распоряжения», которое почему-то все не приходило. За это время родственники на материке окончательно теряли их следы, списывали. Ехать было некуда, не к кому, да и не на что. Поселение становилось вечным.

Я попал в группу, которая должна вести наблюдение за режимом таяния льда в районе Сеймчана, что в полутысяче верст от Магадана. Выяснилось, что полет в Сеймчан откладывается по крайней мере до прибытия руководителей экспедиции. На следующий день Альберт за мной заехал с обещанным сборником стихов.

— Сейчас пойдем к моему другу в Радиокомитет. Он нас уже ждет.

В дверях гостиницы сталкиваемся с Костей, который бросается на шею чуть ли не с поцелуями.

— Не бросайте меня. У меня, кроме вас, в городе ни одной живой души.

Гостеприимство Адамова выше симпатий и антипатий. На радио приехали втроем. Друг Альберта встретил нас широкой улыбкой, полез в шкаф за коньяком.

— Борис Рубин, зампредседателя, — отрекомендовался он. — Можно просто Боря. Борис Моисеевич Рубин после войны осел на Чукотке, редактировал местную газету. Потом перебрался в Магадан. Полжизни провел на севере. Как и Адамов, влюблен в эти края, как и Адамов, пишет стихи, как и Адамов, открыт и бесхитростен. Завершили вечер у Бориса дома. Его хобби — сманивать людей на север. Только об этом и говорит. С маниакальной аффектацией.

— Плюнь ты на свой филфак. Что они там знают о жизни? Переведись на заочный и переезжай в Магадан. Я беру тебя к себе на радио. Только здесь ты уже через год почувствуешь себя профессионалом. Ты за год узнаешь столько, сколько тебе за 10 лет в Москве не снилось. Я оплачу тебе переезд.

— Зачем вам это нужно, Борис? Вы ведь меня не знаете.

— Знаю. Я все о тебе уже знал до того, как ты рот открыл. Я в человеке еще ни разу не ошибся.

— А вы знаете, что в Москве мне не позволено даже по тем улицам ходить, где расположились такие учреждения, как ваше?

— Можешь не рассказывать. Это я понял еще раньше. Но здесь не Москва. Если согласишься, никогда не пожалеешь об этом. Через два года ты будешь как журналист недосягаем. Соглашайся.

Я заметил, что во время разговора Борис краем уха прислушивается к параллельной беседе Альберта с Костей, который, в свою очередь, вербует Адамова, уговаривая и его все бросить и переехать… в Торжок. В Торжке он и его познакомит с «замечательными парнями».

— Это люди дела. Мы создали молодежную организацию патриотов.

— Мне никто не мешает быть патриотом и здесь. — Деликатно отбивается Альберт.

— Здесь? Я видел, кто вас здесь окружает. Сплошь коряги-варяги да чукчи оненеченные. Это же обезьяны, которые достойны только за нашей скотиной присматривать, а не в исполкомах заседать.

— Интересно… Ну, а как твои парни собираются поступить с евреями? Их же больше, чем коряков?

— Евреи — самый умный народ. Мы их уважаем. У нас для них двери открыты. Они же белые люди.

Борис незаметно подает мне знак, приглашая выйти с ним на кухню.

— Где вы подобрали это насекомое?

— Попутчик. — Смущенно пожал я плечами.

— По-пут-чик… Какое емкое, какое сказочное русское слово!

Мы вернулись в комнату. Чтобы освободить Альберта от погромщика из Торжка, я попросил его почитать стихи. И он читал.

Хмурому детству не спится в осенней постели.

Это не листья, не гроздья мигающих звезд.

Рано взрослея, мы в сказке пожить не успели.

Юность-царевну сосватал колдун-паровоз.

На прощанье я обещал Рубину подумать над его предложением.

Руководители экспедиции, как угорелые, челночили между тремя отрядами, разбросанными по Магаданской области, координировали работу, распределяли обязанности и запасы продовольствия. В результате, нашему отряду пришлось застрять на добрые две недели в Сеймчане, административном центре Среднеканского района, еще совсем недавно сплошь усеянного концлагерями и рудниками. Группа состояла из двух аспирантов-геофизиков, каждый год приклеивающихся к различным экспедициям ради экзотики и бесплатных полетов, и трех новичков-рабочих. Геофизики были одержимы желанием скорей попасть на место, чтобы всласть заняться браконьерством (охота в это время года запрещена). Они мечтали вернуться в Москву с медвежьей шкурой, на худой конец, с рогами снежного барана. Ребята были вполне профессионально экипированы — новенькие горизонталки 12 калибра и полрюкзака жаканов да картечи. Туляк Серега довольствовался скромной «белкой». Правда, вскоре он удивил нас… трофейным вальтером и получил в награду прозвище Просперо. Пятый — долговязый парубок Коля — прибыл в Сеймчан лишь в конце недели, за что и был прозван Пятницей. Его определят на вспомогательные работы, с которыми он едва справлялся. Дожидаться начальства и транспорта было невмоготу. Вот и решили не тратить время попусту и найти краткосрочную работенку. Начальник дорожного отдела райисполкома Иван Назарович Тарасюк выслушал пришельцев, не выпуская беломорины изо рта, оживился.

— Будет вам робота. Хто у вас за старшого?

Все дружно взглянули на рослого аспиранта Женю.

— Ось дывысь. — Подошел к карте поселка. — Бачиш цю зелену риску? Цэ тротуар. Трэба поставиты опалубки та залиты бетоном. Поихалы. Усе покажу.

На центральной площади Иван Назарович сбросил нас на прораба со стальными фиксами и длинной веткой для отпугивания мошкары и был таков. Прораб оказался словоохотливым, но изъяснялся на фене. Он не только научил нас бесполезному ремеслу, но и рассказал историю своего начальника. В 1943-ем Тарасюк, командовавший чуть ли не куренем украинских партизан-националистов, попал в руки красноармейцев. Трибунал не смог доказать участие Тарасюка в партизанских операциях против Красной армии и приговорил его «всего лишь» к 25+5. За полсрока прошел чуть ли не все среднеканские концлагеря. Теперь — на доске почета в местном парке.

Желание выходить по вечерам на улицу быстро улетучивалось вместе с эликсирами от комаров. Эти неуловимые твари, как в фильме ужасов, — не успел своевременно защититься, законопатить все пути-дорожки — поминай как звали, обглодают почище пираний. Голливудским конструкторам они были бы не по зубам. Тулию накомарников мы проклеивали изнутри лейкопластырем. Но и его пробивал железный комариный хобот. Они слепили глаза, охотились на все живое, обращали в бегство, отравляли удовольствие соприкосновения с дикой и восхитительной природой. Уже на следующий день мы поняли всю серьезность ситуации и объявили чрезвычайное положение. Борьба велась днем и ночью, когда приходилось в буквальном смысле выкуривать комарье из комнат, где потолки и стены в считанные минуты чернели от их нашествия.

«Рестораном» и местом встреч обитателей заповедника служила столовка рядом с исполкомом. Должны же мы были где-то потратить заработанные на опалубках деньги. В углу — чан с кипятком. Народу набилось невпродых. Никто из посетителей не входил парами. Возможно, дурная примета. А может, у инопланетян просто не принято ходить парами.

Старый знакомый, социально-близкий прораб с железной челюстью тоже здесь. Раздвинув дружков, усадил и нас. Он рад свежим ушам. Можно под грохот стаканов рассказать о воровской юности, о кентах-товарищах, забитых насмерть вертухаями, пожаловаться на «гниду-Тарасюка» («Никогда не думал, что какой-то бандеровец будет мной командовать»). «Грустно существующие люди» подсаживались, с мрачным видом выпивали свою дозу и шли дальше, кто куда. Кто-то задерживался подольше, клюнув на новые лица. Через час я обнаружил, что окружен теплой компанией персонажей неснятой пока антиутопии — справа шофер-мародер, слишком буквально понимавший призыв пролетарского поэта вытирать шашки о шелк венских кокоток («Я же до самой Вены дошел. Все бы тогда обошлось, но позарился на малолетку, а она, сука, в комендатуру дернулась. Знал бы — на месте порешил»), слева «агент Абвера» («во дворе дома во время затемнения зажигалкой чиркнул, соседи донесли, при обыске нашли открытку из Фрейбурга — от дедушки осталась. Да и зажигалка была немецкая. Все одно к одному»). Самый веселый и беззлобный — «японский шпион» дядя Миша. Этот даже не мог вспомнить формальную причину ареста («Я еще студентом-зоотехником был в Перьми. Правда, собирался жениться на кореянке»). Единственный абориген, не обремененный тяжкой гулаговской ношей, — гражданский летчик в традиционной кожаной куртке. Мой взгляд уже давно был прикован к этой куртке, вернее, к маленькому значку. Тому самому, ради которого я обшарил все киоски в Магадане, прежде чем понял, что это уже фалеристическая редкость. Оставь надежду. Он был выпущен к годовщине основания города. Над изображениями ели и вышки (правда, не вохровской, а высоковольтной) слова суровой правды: «Магадан — 25 лет». Уместней была бы другая — «Не влезай — убьет». Я щедро угостил летчика, и в конце посиделок алюминиевый пропуск в заповедник перекочевал на мой лацкан. Храню по сей день.

Один раз даже нацепил покуражиться. Так он через лацкан дырку на груди прожег. А когда содрал, вспомнилась Циммерманша, эльгенская доморощенная Эльза Кох, угробившая десятки зэчек и впечатлившая самую талантливую из них Евгению Гинзбург тем, что после войны была награждена медалью «За победу над Германией». Не выезжая за пределы Колымы.

С прибытием Гали, начальника и надежды нашей партии, жизнь пришла в движение. Провиант погружен. Его основа — ящики с крупой, тушенкой, сушеными картошкой, морковью, луком, молоком. Предстоит преодолеть около 100 км по дороге смерти — раздолбанному, мощенному костьми тракту, ведущему к расформированному две пятилетки тому назад концлагерю «Каньон». Этот недогнивший поселок, обнесенный рядами добротной, на века, колючей проволоки, давно облюбовали для постоя геологи, геодезисты и пастухи-оленеводы. Только им он давал крышу и ночлег. Больше никому не было дела до этого гулаговского заповедника. Конверсия.

Короткий привал. Надо отдохнуть от тряски и подкрепиться. Добровольную роль гида взял на себя наш вихрастый шофер. Посмотрите направо, посмотрите налево… Километров сорок отмахали. Здесь в заповедную кучу лагерного мусора сбились целых три рудника с героическими названиями — им. Лазо, им. Чапаева и им. 3-й пятилетки. По праву — до 4-й дожили единицы каторжан-рудокопов.

Через шесть часов тряски появились первые строения с провалившимися крышами, аккуратные дюны отвалов и покосившиеся вышки. Галя показала водителю, как подъехать к домику, облюбованному нашими предшественниками еще в прошлом году. Когда-то в нем размещался детский садик для лагерного персонала. Строение действительно было пригодно для постоя — две просторные комнаты с застекленными окнами, кроватями и тумбочками, на века сколоченными руками рабов. И за водой ходить недалеко — речушка Верина чуть ли не у крыльца журчит. Оставалось лишь проверить дымоход от каменной печки и пригодность чулана для хранения запасов.

Моя кровать прижата к середине стены под окошком с видом на сопку. До нашего слуха докатывается нечаянный всплеск осыпи. Аспиранты встрепенулись — не иначе, как бараны балуют. В их глазах загорается охотничий блеск. Утром провожаем вихрастого, нагружаем его шутливыми напутствиями и письмами на материк, от которого мы полностью отрезаны на три месяца. Теперь каждый из нас сам себе и зэка, и вооруженная охрана, и сценарист, и оператор, и охотник, и дичь.

На ближайшей наледи, которая распласталась в 3 км от лагеря мы установили хитрые приборы. С их помощью замерялись данные для определения режима таяния льда, солнечная радиация, температура, влажность и испаряемость поверхности. Регистрация показаний приборов — моя главная обязанность. Для этого приходилось 6 раз в сутки (поочередно с моим сменщиком Просперо) преодолевать бурелом, валуны и водные потоки. На время дежурства получаю в свое полное распоряжение оружие. 18 км в день в ботфортах по сильно пересеченной местности — прямо скажу — не сахар. Я решил эту проблему, соорудив на отвесном утесе, нависшем над ледяным языком, палатку. Высокое ложе, утепленное мхом, ветками и шерстяными одеялами, обеспечивало необходимый комфорт. Я мог при желании оставаться в ней на целые сутки, обложившись книгами, карандашами, аппаратом. Но в один прекрасный полярный день моей отшельнической романтике пришел бесславный конец.

Закончив работу с приборами и сделав надлежащие записи в журнале, я поднял голову, чтобы лишний раз полюбоваться «моим» утесом. Ведь не зря же я дал ему красивое имя «А-Села А-адом» («Красная скала», ивр.), по названию израильской песни, воспевающей безрассудный героизм, столь бессмысленный, что песня некоторое время была, по требованию военного командования, запрещена к исполнению. То что я увидел, навсегда отбило у меня охоту приближаться к «Красной скале». У входа в палатку стоял среднего размера мишка. Он сосредоточенно принюхивался, вытянув шею в мою сторону.

Я инстинктивно потянулся к фотоаппарату. Но вместо спусковой кнопки палец скользнул по спусковому крючку. Весьма кстати вспомнилось напутствие моего сокурсника Алика Максудова. Прослышав про мою колымскую авантюру, он поучал, как вести себя при встрече с медведем.

— Не вздумай бежать от него в гору — он развивает скорость, как средней мощности вездеход. Зато вниз он катится кубарем быстрей «Запорожца».

Какое-то время я любовался наганом в свой руке, прекрасно сознавая, что в случае нападения проку от этой хлопушки будет не больше, чем от сухой рогатины. Симуляция амуниции. Но косолапый, сделав круг почета вокруг моего жилища, удалился восвояси. Я тоже. Но в противоположном направлении. В тот же вечер я объявил Гале, что без карабина на дежурство больше не пойду. Задним умом понимаю — смалодушничал. Ведь по сценарию, я и не должен был сгинуть в ненасытной медвежьей утробе. Роботы должны заботиться о том, чтобы развлекать гостей, а не лишать их почетного места на вершине пищевой цепочки. А что, если я угодил совсем в другой заповедник, и Майк Кричтон, автор сценария «Мира дикого запада», воодушивившись моим опытом, уже удивил мир «Парком Юрского периода»?

Наши с Просперо челночные ходки к наледи оставляли мне время на основательное обследование среды обитания. В то время, как я уже сказал, еще не было турагентств, рекламирующих прелести «чудной планеты». Я чувствовал себя первопроходцем и археологом одновременно. Одну экскурсию я даже проделал верхом на… Парторге. Это заночевавшая у нас группка геодезистов позволила мне попользоваться их конякой. Животное было добронравное, я бы сказал, приветливое, серое в яблоках, с белой звездочкой во лбу и с идеологически выдержанной кличкой. Такой способ передвижения придает человеку уверенность, меняет не только физику, но и психику. Жаль, что я не догадывался об этом раньше. А если еще и карабин впридачу… Не случайно в давние времена гимназистам запрещали носить тросточку — длинные предметы делают человека смелей и независимей.

Начал с нашего поселка и постепенно расширял зону исследований. Когда мы оба оказывались свободны, туляк увязывался за мной в надежде (он мне доверился) найти склад оружия и боеприпасов. Других моих «солагерников» перспектива прогулки по костям, по нумерованным могилам толком не интересовала. Говорили они исключительно о физике, преферансе и, конечно же, об охоте, запрещенной в это время года. Затаенные мысли водились лишь у Пятницы. Однажды он пропал. В поисках участвовали все, кто в этот день был свободен. Спустя несколько часов обнаружили его в кустах излучины реки, колдовавшим над алюминиевой миской, в которой плавали блестящие зернышки и чешуйки.

— Твое счастье, что ты слюду «намыл». За попытку вывоза золота — реальный срок. — Успокоила «старателя» Галя. Ее предупреждение было продемонстрировано на деле. Рейс, которым мы, спустя три месяца, возвращались в Москву, был задержан. Сняли прямо с трапа пассажира с шестилетним малышом. Обыскивали тут же. Приборы не хотели угомониться, а найти ничего не могли. Пока кто-то не догадался вывернуть наизнанку абшлаги штанишек мальчугана. Тут-то песочек и посыпался.

Я рыскал с рюкзаком и фотоаппаратом по баракам и казармам, карцерам и подсобкам, фабричным мастерским и пулеметным вышкам, выискивая письма и документы. Зачем? Я и сам еще не знал. Знал только, что если я их не увижу, то никто никогда не увидит.

Упорство было вознаграждено. И как! В первые же дни я обнаружил строение, в котором некогда размещался клуб для вольнонаемных и администрации. В комнатенке, примыкавшей к сцене — остатки лагерной библиотеки. Мне никто не мешал рыться в старых бумагах, газетах, инструкциях, плакатах, брошюрах, и ведя свои краеведческие раскопки, я так увлекался, что не замечал, как шло время — белые полярные ночи к тому же сбивали с толку и лишали чувства времени. Я даже перестал ощущать запахи гнили, сырости и экскрементов, от которых поначалу едва не терял сознание.

Лагерные газеты были столь же малоинтересны для чтения, как и центральные. Они печатались в качестве подручных средств инструктажа для лагерной администрации и пропагандистов из КВЧ (культурно-воспитательной части). Читать эту макулатуру где-нибудь в тиши Ленинки было бы невыносимо скучно. Но здесь, в «заповеднике дикого востока», она навевала не зевоту, а цепенение и эффект присутствия. На некоторых стоял стыдливый гриф — «Запрещено выносить за пределы лагеря». Я откладывал эти реликты в сторону. Зачем? Потом разберемся. К концу полевых работ, уже в Сеймчане пришлось позаботиться о приобретении чемодана для этого добра.

Особое место среди трофеев занимала наглядная агитация — зеркальное отражение своей полуграмотной сестры из большой зоны. Она вопила о том, что советские зэки — самые свободные в мире, а выполнение плана — залог светлого завтра. Над крыльцом нашего ковчега я прибил изрядно поблекшие и местами надорванные холсты на подрамниках со словами:

«Отличники и передовики производства! Будьте в первых рядах по соблюдению лагерного режима!» и «Производственники! Добивайтесь наивысших зачетов рабочих дней — это путь к досрочному освобождению!». Немцы были лапидарней — Arbeit macht frei! Американской застеночной «нагагитации» тоже есть, чем гордиться: “Smile. It will drive the guards up the wall” («Улыбайся — и охранники полезут на стену»).

Но демагоги из КВЧ университетов, в отличие от доктора Геббельса, не кончали. А если бы кончали, то их интеллектуальных сил хватило бы лишь на то, чтобы укрепить пропагандистское морализаторство мудростью своих поверженных пророков, например, Карла Радека: «…Насилие служит делу создания новой жизни, более достойной человека». А уж как возрадовались бы они, узнав, что эта «мудрость» переживет геббельсовскую, и в ХХI веке получит «научное» развитие в публикациях профессора МГИМО Василия Щипкова и других, считающих, что музеям Гулага не место на русской земле, ибо они отвращают людей от «любви и нравственного оздоровления общества». Это они ввели в обиход «гулажество», «архипеложество», «гулагизм» и даже «гулагобесие». Это они посылают взвинченных подростков вешать (не вывешивать, а именно вешать) на воротах музея Гулага чучело Солженицына — «колдуна, который выпрыгивает по ночам из трухлявой домовины и скачет со своим «Гулагом» по озябшим полям оцепеневшей от ужаса страны, накрывая тяжёлым заплесневелым томом, как могильной плитой, любые ростки жизни». В недоброй памяти советские времена, когда о музеях Гулага еще никто, кроме меня, наверное и не помышлял, художников, обращавшихся к больной теме клеймили за «упадническую живопись».

По соседству с клубом (прихоть проектировщиков ГУЛАГА) находился карцер для провинившихся вохровцев. По комфорту он мало отличался от других карцеров, которые мне довелось видеть. В один из них — в Западной группе войск под Берлином, в советской комендатуре местечка Фюрстенвальде — я забрел в 1989 году, сразу после падения Берлинской стены. Те же осклизлые стены врытых в грунт бетонных блоков с решеткой из дюймовых чугунных прутьев, экскременты на земляном полу. Из комендатуры я увез сувенир — табличку «Камера для временно задержанных прапорщиков». Всем по ранжиру. А если полковник подгулял или проворовался? Впрочем, высшему офицерскому составу из Группы войск были уготованы наказания посерьезней. В немецких газетах писали о советском генерале, угодившем за решетку за попытку ограбления банка на территории ФРГ.

«Краеведческие раскопки» в зоне принесли новые открытия. Во-первых, установил, что их обитателями были, главным образом, украинцы, прибалты и поляки. Об этом можно было судить по наклейкам на нарах. Победоносная Красная армия поставляла на бездарные стройки коммунизма рабов из недавно «освобожденных» регионов империи. Об этом свидетельствовали и найденные письма и обрывки записей.

Каньон был не иначе, как культурной столицей Гулага, поскольку свой клуб обнаружился и в жилой зоне. Зал был пуст, скамейки, должно быть, сгодились на растопку заезжим геологам и метеорологам — мы-то ведь тоже не бурым углем нашу печурку загружали. Следы библиотеки здесь отсутствовали, зато на сцене почему-то валялись истлевшие телогрейки и валенки, а из амбразуры для кинопроектора свисала красная лента, которая когда-то, вероятно, была транспарантом с мобилизующей цитатой из Горького. Но ничто, должно быть, так не поднимало дух зэка, как скромный почтовый ящик у входа, соединивший в своем предназначении ворота Дантова ада с расщелинами Стены Плача. На нем в идеальной сохранности красовалась надпись: «Для писем в Верховный Совет».

Жилая зона тоже не скрывала от любознательных уникальные артефакты. Отдельные ее компоненты даже заменяли музейные пояснения. Над покосившимися дверями бараков намертво приколочены доски с точным указанием «посадочных» мест.

Жилое пространство здесь измеряли кубическими метрами — «Барак № 1, кубатура 168,5 куб.м., площадь 60,2 кв.м., мест 70 чел.». 85 кв. см на человека. Попадались бараки и покрупней. Их убранство, однако, не обещало каторжанам больше удобств. В одном бараке даже свисал на шнуре патрон с ввинченной сороковкой. Длинные умывальники в прихожей придавали помещению сходство с коровником.

Хорошая сохранность лагерных строений можно, наверное, объяснить тем, что он был сравнительно молодым гулаговским образованием. Лагерное отделение Особого Берегового лагеря МВД СССР Каньон ввели в Дальстрой в 1948 г. и просуществовал он лет восемь.

Долину пересекали заросшие тропинки, дороги и дорожки, обрамленные где колючей проволокой, где дощатыми табличками «Шаг вправо, шаг влево расцениваю как побег — стреляю». По духоподъемности и душевности они соперничали с плакатами. По ним я продвигался к противоположной сопке, туда, где еще недавно бился пульс страны и останавливался пульс невольников, — к штольням и обработочной фабрике. Поймал себя на том, что стараюсь идти, как приказано, не отклоняясь от намеченного пути. Затылком чувствую глазок прицела. То и дело поглядываю на вышки, протянувшиеся от сопки до сопки. Фабрика — Лохнесское чудовище, примерзшее к скале, почти отвесной, в которой зияют рваные контуры штолен, затянутые льдом или заложенные бревнами. Чудовище веером разбросало ржавые щупальца в виде узкоколеек для вагонеток, которые валяются неподалеку. Концы щупальцев увязли в отвалах измельченных горных пород. Дробильное оборудование американского происхождения с клеймом «Денвер» (никак, по ленд-лизу получили), транспортеры, мастерские внутри фабричных строений любовно законсервированы, могут быть задействованы в нужный момент, стоят в масле и с ремнями на шкивах. Повсюду разбросаны ветошь, рукавицы, фуфайки, инструменты, кружки да шлюмки. Казалось, что всех просто увели на перекур.

Из каждой прогулки по лагерным «достопримечательностям» я притаскивал трофеи. Чтобы не пропадало «добро», я устраивал импровизированные выставки, «красный уголок» на открытом воздухе, которые, однако, не вызывали большого интереса у моих «солагерников».

После встречи на наледи с диким зверем, который столь благородно позволил мне еще пожить, каждое дежурство стало казаться последним. В мире всеобщей некомпетентности даже смерть не всегда справляется со своими прямыми обязанностями. Но в заповеднике при том, что все роботы и андроиды отечественного производства, нельзя свои неудачи бесконечно валить на недобросовестных конструкторов. А может, я сам андроид, взбунтовавшийся, запутавшийся в паутине микросхем? Ведь сколько раз я выслушивал противный внутренний голос, ехидно шипевший: «Ну, что? Ведь тебя предупреж-ждали, не лезь туда, иди, как все, по камеш-шкам. Я умываю руки. А тебе на этот раз не выкрутиться. Прощ-щай, иш-шак карабахский». Потом случалось чудо, позволявшее мне ответить на злорадный выпад: «Ну что? Сам ишак. Ты просто забыл, что я родился в рубашке». — «Ну да, в смирительной. В следующий раз, если тебе и удастся выторговать снова время у смерти, то ровно столько, сколько требуется, чтобы прочесть собственный некролог».

Через неделю наш пункт был «укреплен» восьмым членом отряда. Его, вернее, ее привез на специально нанятом в Сеймчане «газике» руководитель всей научной программы Котов. Не очень красивая и не очень приветливая девушка Лена с таинственной фамилией Ханза была, в отличие от всех нас, настоящим гидрогеологом, студенткой, которой будут поручать аналитические задания. Ей не терпится осмотреть наледь, которую мы наблюдаем. Наутро начинается моя смена, и Котов просит захватить ее с собой, показать хозяйство.

Добираемся до места, скачем с валуна на валун, как горные козлы, чтобы копыт не замочить. Вдруг спохватываюсь — и чего надрываюсь, в ботфортах же. Но в воду ступать все равно не тянет. Нечего там искать. Ледяной язык по краям большей частью пологий, но кое-где подмыт снизу горным потоком, зияет черными гротами и гротиками. Чем ближе к центру долины, тем толще тело наледи, достигающее 3 метров, тем цветастее своды ледяных гротов, тем чернее их сердцевина, тем глубже и волшебней бело-сине-бирюзово-изумрудно-ультрамариновая гамма. Оторваться от этого зрелища нет сил. Много часов провел я, рассматривая эти ледяные аркады. Вот и сейчас вместо того, чтобы двигаться к цели кратчайшим путем, вдоль правой кромки, где таежная твердь плавно переходит в талый снег, затем в ледяную крошку, и, наконец, в плотные слои снежного фундамента, я с гордостью хозяина хрустального замка повел гостью вдоль левой сопки, о чем вскоре горько пожалел. Лена, в отличие от меня, была профессионалом, вернее, молодым специалистом, дорвавшимся до большого дела и мечтающим о научных открытиях, аспирантуре. Мои же открытия ее занимали куда меньше.

Наконец, мы вскарабкались на плоскую спину распластавшегося белого чудовища. До нашей научной станции, усеянной радиометрами, испарителями да самописцами оставалось каких-нибудь 100 метров, когда я поманил попутчицу в сторону от цели, чтобы показать ну уж совсем неописуемое чудо. По капризу природы, под 3-метровой толщей затаился невесть откуда взявшийся теплый источник. Над ним влага наотрез отказывалась кристаллизироваться. И в самом центре наледи возникло незамерзающее озерко не шире арены бродячего цирка-шапито. Природа вложила столько вдохновения в его закраску, что в душе начинался полный кавардак, перед которым померкла бы древнегреческая эстетика белого мрамора и слоновой кости. Это была космическая неожиданность, земное отражение северного сияния, изумрудная скатерть-самобранка с яствами-миражами и золотистой бахромой, парящей в воздухе. Вот эта самая бахрома, по сути дела, ажурные фиордики ледяной поверхности, отражающие косые солнечные лучи, и стала причиной моей первой встречи с прекрасной незнакомкой в белых одеждах. Ледяная глыба, на которой я привык чувствовать себя уверенно, по мере приближения к изумрудной влаге стремительно утончалась. Я не рассчитал опасности, и хрупкая субстанция с сухим щелчком обломилась подо мной. Еще до того, как я смог оценить весь драматизм случившегося, я оказался в середине изумрудной арены, откуда и жизнь, и натура уже не выглядели столь привлекательно, как секунду назад. Поэма распалась на мелкие вульгарные брызги. Я не ощутил холода — мысли были заняты нелепостью случившегося и неотвратимостью еще более нелепого исхода. Ботфорты быстро налились свинцом. Избавиться от них не представлялось возможным. Инстинктивные попытки приблизиться к берегу удались, но кромка льда неизменно обламывалась при каждой попытке ухватиться за нее оцепеневшими пальцами, оставляя на руках безжалостные царапины и порезы. Вода пропитывала мою одежду и подбиралась к жизненно важным органам медленней, чем я ожидал, в то время, как спасительный берег меня грубо отталкивал, ранил и обжигал. Не могу с уверенностью сказать, как долго длилось это взаимное непонимание. Помню, что пугал не неизбежный в таких случаях паралич дыхательной системы и сердца, а отчетливо ощущаемое нарастание собственного веса.

Как странно — глубина, которая всего несколько секунд назад была источником эстетического наслаждения, стала врагом, беспощадным и алчным, и уже никогда мы не встретимся, как друзья. Если случится чудо, и я выберусь из пасти этого лживого ультрамаринового чудовища, этого волка в овечьей шкуре, то впредь буду обходить его за версту и помнить до конца дней. Если выберусь…

Перед глазами медленно проплыл сколок льдины с замерзшим пятном крови. Помню, что я удивился столь неуместному здесь цвету, прежде чем осознал, что это была моя кровь. Не обращая внимания на боль в ладонях, я продолжал изображать из себя ледокол до тех пор, пока мои окровавленные пальцы (о, чудо!) не сцепились с руками Лены. Девушка, по всем правилам спасательной техники, распласталась на льду и медленно ползла мне навстречу.

Выбравшись на поверхность, еще не оценив по достоинству факт своего чудесного спасения, я первым делом отполз подальше от невидимой границы, отделяющей жизнь от смерти, и стал стаскивать ненавистные ботфорты. В каждом сапоге можно было устроить среднего размера аквариум. Второй раз в жизни я был спасен женщиной.

Температура воздуха — около нуля. Холщовые брюки и телогрейка, выданные мне под расписку в качестве спецодежды, набухли и превратились в пуленепробиваемый панцирь, колючий и тяжелый. До приборов мы в тот день, разумеется, не добрались, и советской науке был нанесен тяжелый ущерб. Три с половиной километра мне показались космической дистанцией. Стянув с себя одеревеневшую одежду, я закутался во все имевшиеся в хозяйстве одеяла. Перепуганный Котов, отвечавший, помимо прочего, за безопасность экспедиции, налил в кружку спирта из спецзапаса. Приключение прошло без малейших последствий для моего драгоценного здоровья. Даже насморка не случилось.

Череда опасностей, начавшаяся столь нелепой историей и поджидавшая меня в жизни, как оказалось, за каждым кустом, пришла в движение. У меня не было оснований думать о себе как об авантюрном типе. Инстинкты вроде бы срабатывали исправно и своевременно. В кризисные моменты включались тормозные системы, ограждавшие и от паникерства, контрпродуктивного аффекта, грубых ошибок и ушибов. Все поставила на место услышанная как-то от старого Аврум-Янкеля, моего деда, еврейская поговорка: «Готеню, шрек мих, абер штроф мих ништ» — «Господи, напугай, но не наказывай». С этой молитвой не расстаюсь и сегодня.

Якуты-соглядатаи из окрестных хозяйств, как могли, следили, чтобы пришельцы-сезонники не браконьерствовали. Среди диких оленей попадались совхозные, отбившиеся от стада. Ближайший к нам совхоз находился в двух десятках километров, у подножья горы Эзоп. Что? Никогда не слышали о такой? Откройте любой рекламный проспект туристских маршрутов Колымы: «Вершина является прекрасным панорамным пунктом. К северо-востоку от нее лежат теснины с водопадами, в которых текут реки Каньон, Черная». Вас не обманули. Глаз не оторвешь от водопадов северо-востока. Но ваша роза ветров на глазах завянет, если развернуться к западу или к юго-востоку. Мне, правда, «посчастливилось», даже не взбираясь на панорамный пункт, разглядеть другие достопримечательности.

Это место обозначено на картах как «Старый Каньон», и увековечено уцелевшими каторжницами женского лагпункта Эльген, в том числе Евгенией Гинзбург. Эльген переводят с якутского как «мертвый». Главная достопримечательность Эльгена — хорошо сохранившееся детское кладбище.

Якуты даже подкармливали нас, посылали подарки в виде мороженой баранины. Эту миссию исправно выполнял якут Вася. Вася превыше всего в жизни ценил тройной одеколон, его он никогда не променял бы на какой-то там денатурат, ханжу, рыковку и прочую гадость. Боярышник для ванной в ту пору еще не запатентовали. Однажды разговорился и поведал, как его отец в свое время подрабатывал ловлей беглецов — НКВД водкой платил, по полбутылки за голову. У советских оленеводов собственная гордость. Он оставался у нас до утра. По ночам обшаривал тумбочки в поисках любимого зелья. А поутру Васю можно было дарить любимым девушкам вместо букета сирени. Он по-собачьи привязался к нашему обществу, о чем однажды ему пришлось глубоко по-человечески пожалеть.

Начальник детской комнаты милиции из Сеймчана майор Пономаренко привез на выходные группу «мофективных» подопечных на экскурсию в советский «Диснейленд» — исправительно-трудовой лагерь. За неимением пионерского. Пусть попривыкнут.

Пономаренко был известной фигурой в Сеймчане, почти легендарной. Одни говорили, что он служил в ВОХРе, другие — что из ссученных воров («Сегодня кент, а завтра — мент»). Третьи — что умудрился вкусить и того и другого. Четвертые утверждали, что его уже на новой должности выгнали из партии за то, что «из уважения к якутским законам гостеприимства» соблазнил дочку знатного оленевода. И вот теперь майор-экскурсовод, наставник трудновоспитуемых подростков делится опытом с будущими зэками. Преемственность поколений. Почему не распространили его начинание на всю страну? Разбить в Каньоне «Колымский Артек», принимать в пионеры и в комсомол, организовать военизированные игры «Юный следопыт» и «А ну-ка догони», показать итальянский фильм «Полицейские и воры».

В ту ночь мы с Просперо возвращались вдвоем с наледи. В нескольких сотнях метров от первых лагерных построек Просперо вдруг буквально рухнул с валуна на землю и, прижавшись к ней, стал испуганно озираться.

— Ты слышал? — пробормотал он.

— А что я должен был слышать?

В этот момент и у моего уха что-то взвизгнуло. Теперь мы уже оба лежали на земле, недоуменно смотрели друг на друга, боясь подняться.

— Это была пуля, — пояснил он почему-то шепотом.

— Но я не слышал никаких выстрелов.

— Ты и не должен был их слышать. Направление ветра и рельеф местности могут глушить даже артиллерию.

Кажется, «баба с косой» вошла во вкус. До лагеря дошли на полусогнутых, почти на четвереньках. В детсадике все сладко спали. Перед самым рассветом весь отряд вскочил, как по команде, напуганный медвежьим ревом якута Васи. Он стоял в дверях, беспомощно размахивая патронташем. Я не мог представить, что якутские глаза («мала-мала») могут расшириться до фонарей филиппинского долгопята, а голос — до диапазона Имы Сумак. Поистине у страха глаза велики. Страх был оправданным. Пока Вася мирно почивал, неизвестные злоумышленники стащили из-под носа его карабин и два патрона. Тут же был поднят по боевой тревоге майор Пономаренко, который (надо отдать ему должное) быстро сориентировался в обстановке. Не задавая никаких вопросов, он подозвал одного из подопечных и распорядился привести к нему Сеньку-кузнечика. Вскоре курносый юнец лет 15 предстал пред нами, как лист перед травой, с заспанным и до сердоболия невинным видом.

— Вот что, кузнечик, — жестко процедил Паномаренко, — я даю тебе 5 минут. До истечения этого времени я хочу видеть украденный карабин. Если ты опоздаешь на одну минуту, то сегодня же вернешься в колонию на полный срок. Время пошло.

Приваленный досками карабин обнаружился в 30 метрах от нашего сходняка в густом кустарнике.

— Где патроны?

Сенька понуро молчал.

— Покажи хотя бы, в какую сторону ты стрелял. — Поучаствовал я в допросе кузнечика.

Не поднимая головы, Сенька кивнул в сторону наледи. Тут я заметил, исступленно приближающегося Просперо и бросился ему наперерез. Просперо послушно ретировался. Напряжение спало, а экскурсантов в тот же день вернули домой. Но свято место пусто не бывает. Едва улеглись страсти, как в лагере объявились новые гости.

Поначалу охотничий азарт заразил и меня. В сеймчанском отделении милиции нам выдали под расписку пару револьверов и карабин, которые начальница выдавала нам тоже под расписку на время дежурства на наледи или таежных переходов — чтобы отбиваться от медведей. Вместе с аспирантскими стволами и Просперовским вальтером мы располагали вполне приличным арсеналом. От револьверов, правда, проку было никакого. Для медведя это была детская хлопушка, а в войну играть было уже поздновато. Зато можно было бегать с револьвером за дикими утками, бурундучками или даже подстерегать у речки вальяжных хариусов, как это практиковал непредсказуемый Пятница. А однажды я застал его в нашей комнате затаившимся на кровати. Из кладовки до середины комнаты тянулась тонкая дорожка из крупы. Оказалось, что накануне Пятница заметил возле наших съестных припасов мышонка. И вот боец дожидался грабителя с оружием в руках.

Стволы с утра до вечера драились, чистились, проверялись, смазывались в надежде на то, что вот-вот подвернется настоящее дело. Энтузиазм возрос после того, как якут Вася предупредил — где-то поблизости бродит крупный подранок, старайтесь не попасть ему в лапы. Раззадоренные этим известием, мы разработали план ночной засады. Решили поджидать косолапого вблизи отвалов в том месте, где долина буквально перерезана от сопки до сопки сторожевыми вышками (пригодных к использованию было в аккурат по числу охотников). Светлая северная ночь создавала идеальные условия для обзора местности. Трудно было представить себя в более нелепой ситуации — в лагерной вышке с оружием в руках. Чтобы не уснуть, я пытался представить себе эту же картину лет эдак 15 назад. Те парни в тулупах, что когда-то дежурили на моем месте, тоже, небось, боролись со сном, высматривая во все глаза своего зверя. Еще в сеймчанской столовке я услышал от бзэка (бывший зэк) рассказ о двух украинцах, братьях-двойняшках, сидевших с одинаковыми сроками по одинаковым обвинениям в этом лагере. Одного из них расстреляли конвоиры на глазах близнеца. В 50-градусный мороз уцелевший брат пробрался ночью за жилую зону, чтобы похоронить его. Сделал из снега холм, соорудил крест. Когда возвращался в зону, заметили и расстреляли с вышки (не с моей ли?) из пулемета. А сколько было их, неоплаканных, непогребенных! Современная Антигона Надежда Мандельштам заблуждалась, утверждая, что «мы принадлежим к бесслезному поколению». Мы принадлежим к бесслезной цивилизации. И «железного Феликса» (у меня на глазах) оземь грохнули, и камушек Соловецкий на Лубянке любовно уложили. Сегодня, когда пишутся эти строки (это через 50-то лет после той бесславной медвежьей охоты), в российской печати идет жаркая дискуссия: целесообразно ли обнародовать имена гулаговских охранников. Заметьте, не наказывать, а обнародовать… Хотите знать, как относится к этой инициативе новое поколение — «слезливое», в глаза не видевшее ни похоронок, ни самиздата? Из откликов на сайте «Эха Москвы»:

— Вы хотите, чтобы Россию обвинили в антисемитизме? (Изящный намек — исполнители, мол, все — жидомасоны);

— Боюсь, больше в антихохлизме (дань политической конъюнктуре);

— Лучше составить списки тех, кому приходят в голову такие идеи по разжиганию в обществе конфликтов (идеи по канонизации «святого Иосифа» — Сталина — разумеется, продуктивней для консенсуса);

— Проще расстрелять всех «либералов». Земля станет чище, воздух свежее (вот оно, универсальное и испытанное «окончательное решение»);

— Ваш ГУЛАГ закрылся 60 лет назад. Вы ещё Первую мировую вспомните, юмористы! (ну да, нам, юмористам, ГУЛАГ, а вам — «праздник с сединою на висках»).

Операция ничего не принесла. Более того, к нашему изумлению, наутро мы обнаружили на отвалах свежие медвежьи следы. То ли зверь нас перехитрил, то ли мы клевали носом. А может, медведи здесь были специально, с колыбели тренированы на выживание в условиях окололагерного режима. Шаг вправо, шаг влево — и поминай, как звали.

Чтобы не снижать градуса боеготовности, на следующий день мы полезли на сопку. Карабкаясь на четвереньках и провоцируя осыпи, мы через полчаса добрались до хребта. Только теперь я смог выпрямиться. То, что открылось взору, пером не описать. Казалось, что я на вершине мира, а от одной мысли, что нам предстоит обратный путь, холодела спина — такая глубина поглотила мой нынешний мир. И не разобрать, где кончается ужас кромешный и начинаются восторг и изумление. Передохнув и попривыкнув, мы тронулись вдоль гребня в поисках бараньих троп, чтобы посыпать их солью — испытанный охотничий способ заманивания зверя. Так, по крайней мере, утверждали наши эксперты-аспиранты.

Неудача со свирепым подранком не охладила охотничьего пыла и жажды крови. Скорей, наоборот. Еще больше распалила. Решили устроить торжественный ужин с куропатками, которых вокруг видимо-невидимо. Перед охотой аспирант Женя инструктировал новичков, как охотиться вне сезона. Я послушно старался придерживаться его наставлений. Когда я заметил вынырнувшую из кустов свою первую жертву, я позволил ей минут десять погулять — надлежало убедиться, что за ней не бродит выводок, иначе всей пернатой компании кирдык. Сняв «петушка» с верного винта, я направился к добыче, и в этот момент из ближайшего кустарника высыпали полдюжины цыплят и с криком отчаяния выстроились вокруг тушки в почетный караул. Этот писк и сегодня сотрясает мой слух. Обезумев, они не обращали на меня ровным счетом никакого внимания. Их горе было выше страха за собственную цыплячью жизнь. Я даже не смог приблизиться к месту трагедии.

Эти особенности национальной охоты навсегда отбили у меня охоту гоняться за живой добычей. Таежного охотника из меня не вышло.