Господи, напугай, но не наказывай!

КОГДА Я НА ПОЧТЕ СЛУЖИЛ ЯЩИКÓМ

В новой жизни было все, кроме денег. Благо колебания потребностей — это саморегулируемый процесс. Добывание личных средств началось в 14 лет с доставки телеграмм. Меня загружали ими на Центральном телеграфе. Закрепленный за мной район — начало ул. Горького и примыкающие переулки — предполагал незабываемые встречи. Чаевые от Эренбурга и Козловского хотелось не тратить, а спрятать в запасник как музейные экспонаты. Иван Семенович даже собственноручно чарку поднес — в тот день ему 60 стукнуло. А днем раньше случилась встреча, которая позволяет мне по сей день утверждать, что от Льва Николаевича Толстого меня отделяет лишь одно рукопожатие. Это меня благодарил Александр Гольденвейзер, праздновавший в тот вечер 85-летие. Увлекшись впоследствии этой игрой воображения, я обнаружу, что нахожусь на расстоянии всего пяти рукопожатий от Пушкина: мой друг и почти ровесник поэт и прозаик Вадим Перельмутер много лет дружил с поэтом и переводчиком Сергеем Васильевичем Шервинским, отец которого лечил лицеиста кн. А.М.Горчакова. С неменьшим удивлением я узнаю, что всего по одному рукопожатию меня отделяют от Ленина, Сталина, Керенского, Модильяни, Есенина, Маяковского, Луначарского, Троцкого и адмирала Канариса, по два — от Николая Второго, кайзера Вильгельма, Карузо, и Гитлера. Это открытие как бы легитимировало в моем сознании подозрение, что каждый из нас так или иначе причастен к истории, и привело к убежденности, что любой человек, которого жизнь свела или столкнула с легендарной личностью или исключительным событием, не то что вправе, но и обязан поделиться своим знанием. Назовем это «законом рукопожатия».

Уличная торговля газетами научила держать ухо востро и концентрироваться на финансовой отчетности, чтобы не докладывать из собственного пустого кармана. Но поди сконцентрируйся, когда на улице минус 20, а до ближайшего туалета полкилометра. Этот драматический опыт вспомнился, когда уже в более светлые времена приехал в Москву из Мюнхена. Дело было в декабре 2001 года. Мне была назначена встреча вблизи Чистых прудов. Я прибыл раньше времени и, кутаясь в шарф и ушанку, прогуливался вдоль растущих из сугробов столиков со всякой сувенирной мишурой. И тут я услышал диалог двух торговок. Одна русская, другая, помоложе, — лицо кавказской, судя по акценту, национальности.

Пожилая: — Ну что танцуешь, как заведенная? Иди уже поссы. Я присмотрю за товаром.

Молодая: — Да ничево. Я в пампырсах.

Цивилизационный сдвиг налицо. Но почему я испытал к молодой вспышку черной зависти?

В 15 лет пробовал себя даже в качестве ученика электромонтажника. Со страхом и отчаянием старался сфокусировать взгляд на пляшущем в руке зубиле и не уронить при этом кувалду с вершины хромоногой стремянки. Ничего путного из этого не вышло. Если не считать того, что добрые наставники научили не только пить водку, но и орудовать перфоратором. Этот навык впоследствии очень пригодится в борьбе с… перепроизводством партийной пропаганды. Но об этом потом — каждому овощу свой фрукт.

Проходя по Цветному, прочел объявление — требуются рабочие в типографию «Литературной газеты». Пусть отдаленные, пусть с черного хода, но подступы к «литературной среде», — мелькнуло в неокрепшем мозгу. Все-таки, газета, да еще литературная. Хоть боком прислониться. Три месяца по ночам прислонялся к километровым малозольным рулонам. Быстро осознал, что здесь важно соблюсти не столько верность идее, сколько правила техники безопасности. От неистового гула машин чуть не оглох. Два раза удостоился чести переступить порог самой редакции — велели отнести свежий номер главному. Почему-то меня часто ставили в ночную смену с кособрюхой Шуркой, юркой женщиной без глаза, что не мешало ей зорко наблюдать за моими передвижениями по цеху, подкарауливать в темных углах и делать нескромные предложения.

Так продолжалось до тех пор, пока не подвернулась «настоящая» работа, то есть пока мне не вручили трудовую книжку. За последовавшие 9 лет работы по найму моя зарплата выросла с 45 рублей до 69 — с одной пары обуви до полутора. Заработать на дубленку, модные джинсы и кожаный пиджак можно было только неконвенциональным путем — фарцовкой или перепродажей дефицита. Но для этого надо было заново родиться. Были, конечно, и менее опасные решения. Но для них я был недостаточно «креативен». Да и узнаю я о них лишь лет через 30, когда вернусь в этот город уже в качестве американского журналиста. В пассаже на Смоленской площади я уселся на трон чистильщика обуви. Вместо традиционного ассирийца в синем халате со следами гуталина я увидел перед собой юношу-блондина лет 17, голубоглазого, в белоснежной рубашке, со строгой прической с аккуратным пробором. Добавь портупею и короткие штанцы — ни дать, ни взять камерадшафтсфюрер гитлерюгенда. Во время работы к трону подошла женщина азиатской внешности и обратилась ко мне по-английски:

— Как пройти к таиландскому посольству?

— Я сам турист. — Все, что я мог ответить.

Но у чистильщика вопрос не вызвал никаких затруднений. Он все объяснил даме на внятном английском, даже не помогая себе руками, которые были заняты щетками. Естественно, я не смог удержаться от бестактного любопытства и спросил парня, почему он при его экстерьере и познаниях выбрал столь странное занятие.

— Все очень просто, — ответил чистильщик. — Это единственное занятие, которое дает мне возможность концентрироваться на моих мыслях, поскольку я точно знаю, что объекту созерцания безразличны эмпирические знания, обретенные в результате или при помощи этого взаимодействия.

Первое, о чем я подумал, расплачиваясь с чистильщиком: да, его место здесь, со шнурками и гуталином, кто же подпустит этого философа к баранке в этой стране.