Господи, напугай, но не наказывай!

БРАТ. ЗАПАЯННАЯ КОПИЛКА

Брат опережал меня и в погоне за новизной ощущений и по части разнообразия увлечений. Когда квартира освобождалась от эскадрильи авиамоделей, планеров и прочих летающих объектов, их место занимали наушники, микрофоны, радиолампы, детекторные приемники, которые нам на удивление издавали какие-то звуки. Он как угорелый носился по магазинам, терроризируя продавцов диодами и триодами. На смену им шли атрибуты подводной охоты, музыка (скрипка, фортепиано, аккордеон, гобой, кларнет), фотоувеличители или подозрительные реактивы, «Мифы древней Греции», иностранные языки. Некоторые увлечения умирали естественной смертью, уступив место новому. Другие затаивались, чтобы со временем вспыхнуть снова или перерасти в «дело жизни». Все эти забавы вскоре были вытеснены пристрастием к истории и большой авиации.

После окончательного переезда в Москву мне было указано на мое место — место младшего брата. Володя не церемонился, когда можно было решать спорные вопросы с позиции силы. Деваться было некуда — минимальную разницу в возрасте (год, месяц и день) брат компенсировал бесспорным физическим превосходством. Но параллельно шла и притирка — я все-таки был пришельцем, чужаком. Все, что мне оставалось, — это учиться строить заборы и держать безопасную дистанцию. Эта дистанция увеличивалась с каждым годом, а к 29 годам между нами уже раскинется Атлантический океан.

Родители не очень интересовались выявлением способностей детей или их спецподготовкой к большой жизни. Ценности распределялись по минималистской схеме — накормить и спать уложить. С остальным сами разберутся.

— До сих пор не могу понять, как это вы не выросли уголовниками или шулерами. — Скажет мама на излете ее жизни.

Родители рассуждали просто — чем бы дитя не тешилось, лишь бы не воровало, не пьянствовало, не шлендрало по чужим подворотням. Отец по первому требованию отстегивал рублики, если они предназначались «на дело» — фотохимикаты, авиамодели, нотные тетради, подводные маски с ластами.

Вова слыл вундеркиндом. Губастый, обидчивый, щедро одаренный природой цепкой памятью, он выгодно выделялся в семье и охотно демонстрировал свои исключительные способности. К сожалению, разрыв между его талантами и амбициями был слишком велик не в пользу амбиций. Его интересы росли не столько ввысь, сколько вширь и поэтому сдерживали КПД. Он научился читать до того, как научился ходить. Семейная легенда гласит, что когда в квартиру кто-нибудь заходил, трехлетний Вова демонстративно переворачивал вверх ногами газету и приступал к чтению вслух. Родители приходили в тихий восторг, а гости — в ужас. Он знал цену своим способностям и не очень скромничал. Это не вызывало во мне ревности. Во-первых, я чувствовал себя в доме инопланетянином и не был вправе претендовать на немедленное признание моих скрытых, но несомненных «дарований». Во-вторых, надо быть слепцом, чтобы усомниться в его незаурядности. Учился играючи. Открывал книгу, вооружался куском черного хлеба и «исчезал». Ни посторонние звуки, ни ссоры между родителями не могли помешать ему заниматься любимым делом. Экзамены были для него чем-то вроде спортивного праздника. Он учился ради экзаменов, накануне был спокоен, полагая, что волноваться должен не он, а экзаменатор. Занижение оценки воспринимал как личное оскорбление.

Писал с безукоризненной грамотностью. К стихам был равнодушен, но при этом километрами цитировал Иосифа Уткина, Грибоедова, Маяковского. По нему можно было сверять даты мировой истории, математические формулы, физические законы и даже краткий курс ВКП(б). Петра Первого или какого-нибудь Емелю Пугачева он умел описать до деталей одежды. Увы, рядом не было той направляющей руки, которая оградила бы его способности от разбазаривания и безудержного разброса интересов.

Мне мучительно недоставало в нем самоиронии. Его ранимость и обидчивость с детства затрудняли наши отношения. Из-за мнительности и смены настроения от дуновения ветра самое простое общение с ним требовало напряжения и бдительности. Той самой бдительности, которую я то и дело терял, уставая следить за своей лексикой или интонацией, а то и просто давал спровоцировать себя «принципиальным» спором, и тогда… Он был физически крепче меня и потому не слишком утруждал себя поиском решающих аргументов. Да споры и не были его сильным местом. Он то и дело соскальзывал с темы, сжимал кулаки, замыкался в обиде, а если и убеждал, то не аналитическим блеском, а плещущей через край бездонной памяти информированностью. Трудней всего давался ему в споре отказ от раз произнесенной фразы, сколь бы очевидной ни была ее абсурдность и сколь убедительны ни были контраргументы. Защищаясь до последнего, он тем не менее не запинался в поисках слова поточней, фехтовал до изнеможения, и только будучи окончательно загнанным в угол, недовольно ворчал, передразнивая последние выпады оппонента.

Когда же стрелка барометра настроения благосклонно поглядывала в сторону потепления, в его китайских глазах вспыхивала веселая молния. В эти минуты трудно было найти более благодарного слушателя и собеседника. Надо было успеть влить в него дюжину последних анекдотов. Вова — порывист, ревнив, но как союзник надежен и предупредителен (хоть что-то унаследовал от отца).