Господи, напугай, но не наказывай!

ГАЛИНА ИВАНОВНА МИШАНОВА

Педагоги были настроены к нам благосклонно. Еще задолго до аттестата давали понять — не паникуйте, братцы, мы вас на самотек не бросим, доведем…

Перед выпускными экзаменами Галина Ивановна вызвала меня в кабинет:

— Ты решил, куда будешь поступать? — по-деловому и вполне дружелюбно поинтересовалась она.

— В МГУ на журналистику.

Она провела рукой по седеющим волосам, слегка качнув головой (это у нее тик).

— Ну-ну. — Вздохнула почему-то Мишанова. И тут же спохватилась:

— Ну, значит, тебе нужны пятерки по гуманитарным предметам. — Сразу было не понять — она спрашивала или утверждала. — Ладно, иди. Но химию все же подтяни, Лидию Самуиловну чтобы не сердить.

Через пару дней выяснилось, что такие блиц-опросы Галина Ивановна провела и с Индицким, и с Ведениным, который и без того «шел на медаль»…

Преподавателям были отданы соответствующие указания, и за профилирующие мы не беспокоились. Но береженого Бог бережет, и мы серьезно готовились к экзаменам.

На английском я разочаровал преподавательницу Бусю Рафаиловну варварским произношением. Пока я прорывался сквозь дифтонги, она наклонилась к Елене Яковлевне Масловой, преподавателю литературы, присутствовавшей в качестве ассистента:

— Смотри, я же тебе говорила — ставишь человеку пятерку, а он артикли путает.

Недовольство начальства вызывало непропорциональное присутствие учителей-евреев. Галина Ивановна до конца жизни считала это недовольство следствием стукачества и интриг завуча Антонины Павловны Польских. Но своим юдофильством не тяготилась:

— Чем больше евреев, тем лучше, мне с ними легко работать. — Твердила она.

Она казалась резковатой. Вызывала к себе тех, кем бывала недовольна, и разговаривала без обиняков, располагая и собеседника к прямоте и откровенности. При этом всегда была на стороне собеседника.

Мишанова была потомственным директором. Ее мать Нина Иосафовна Гроза возглавляла до войны 25-ю (впоследствии переименованную в 175-ю) образцовую школу, где учились отпрыски высшей советской элиты, включая детей Сталина. Первые несколько лет там училась и моя сестра. Перед войной Нину Гроза, дочь белого генерала и жену красного комиссара арестовали. (Не о них ли писал С. Кржижановский: «В «котле революции» одни раскаляются докрасна, другие добела»?). Галина Ивановна часто о ней нам рассказывала, хотя чувствовалось, что отношения между ними непростые.

В 62-м году ко мне попал уникальный документ, который я не сумел уберечь — он был похищен ближайшим приятелем (язык не повернулся сказать «другом») — похвальная грамота пятикласснице Светлане Сталиной за отличные (а то какие же еще?) успехи и «примерное поведение». Справа под профилем папы — подписи учителей, которым выпало счастье выводить в большую жизнь тех, от кого в один прекрасный день будет зависеть (или уже зависит?) их собственная. Нижняя часть грамоты бессовестно «отредактирована» неблагодарной рукой венценосного дитяти. Возле каждой фамилии карандашиком с прилежным нажимом: «сволочь», «дура», а фамилия директора Н. Гроза вдруг резко перечеркнута, и рядом красным: «арестована». Без помарок, сомнений, и с орфографией все в ажуре. Не зря учителя грамотой отметили в судьбонесносном 1937 году. Хотел, было, подарить «реликвию» Галине Ивановне, но пожалел ее. Да и Нина Иосафовна еще жива была. На их век и без того травм хватило.

Формально мы обязаны были пару раз в год представлять в школу справку с места работы. Но Галина Ивановна не давила на нас, несмотря на то, что начальство давило на нее. Она добилась освобождения от этой повинности для «берёзковцев», «моисеевцев», фигуристов, музыкантов и артистов — все они были пристегнуты к разным профессиональным школам-студиям. Я был менее защищен. Лучше сказать, я был защищен школой от обвинений в тунеядстве. Однако, работа как «осознанная необходимость» за мной не гонялась. Но в один прекрасный день…