Господи, напугай, но не наказывай!

COUNTDOWN. ТОЧКА НЕВОЗВРАТА

Свое будущее я приветствовал двумя ногами, хоть и стреноженными.

Старлей Окулова на этот раз вызвала телефонным звонком. Отобрав у меня без всякой расписки паспорт, диплом, водительские права, военный билет, трудовую книжку, вручила взамен заветную бумажку грязно-розового цвета. Теперь это единственный оригинальный документ, удостоверяющий мою обнуленную личность, бирка на трупе. Бросилась в глаза и «техническая ошибка», о которой упомянула два месяца назад Окулова. В графе «Дата выдачи» — 16 августа, а сегодня — 29 сентября. Получалось, что ошибка машинистки оставляла мне без малого два месяца на сборы, вместо принятых двух-трех недель. В графе «гражданство» — выразительный прочерк из восьми тире. Теперь действие визы заканчивалось через… 7 дней. Ну вот, опять магическая семерка. Все чакры послушно сошлись, моя энергетика напористо хлынула из всех пор. Протискиваясь к выходу с пропуском в рай, столкнулся с замначальника подполковником Золотухиным. Завидев меня, он коротко бросил:

— Учтите, Махлис, что вам виза продлена не будет.

— Я знаю, гражданин Золотухин, — меня уже Окулова предупредила. Но вы не волнуйтесь — мы недавно за 4 дня до Исмаилии дошли, без визы, правда, а с визой…

— Ну-ну. — Буркнул офицер и зашагал восвояси.

Гарик Соколик философски прокомментировал мой рассказ.

— Не расстраивайтесь, Леня, в 1290 году английский король Эдвард Второй подписал декрет об изгнании евреев, который предусматривал целых 6 месяцев на выезд. Между тем, в истории не сохранилось ни одного документа с жалобой по этому поводу. А при нынешних скоростях — и семь дней не беда.

— Но английские евреи уезжали во Францию, где их тут же отправляли на костры. — Возразил я. — Куда им было торопиться? Кстати, один день уже прошел.

Гарик сочувственно улыбнулся, если можно назвать улыбкой мучительную гримасу на почти неподвижном лице — болезнь безжалостно сковала не только мобильность, но и мимику.

— Я не знаю, Леня, увидимся ли мы когда-нибудь. Поэтому вы ведь не откажете мне в одной просьбе. — Он кивнул на лежащую перед ним папку с тесемками. — Это рукопись моих философских сказок. Я хочу, чтобы вы захватили их с собой и при первой возможности издали за границей.

— Гарик, давайте не будем играть в эти игры с таможней. Сами знаете, с ними шутки плохи. Они при желании вашей Снежной Королеве припаяют срок за похищение несовершеннолетнего и нанесение ему телесных повреждений. Завтра я еду за визой в Голландское посольство, которое представляет интересы Израиля, и переправлю эту папку через них.

— Если один из углов этого треугольника охраняет родина Спинозы, то его линейные элементы могут чувствовать себя в полной безопасности. Поступайте, как считаете нужным.

В выездную визу ставятся въездные. Занятие куда более приятное и перспективное, чем добывание первой. Ни разу не видел столько счастливых еврейских физиономий в одном месте. Это место — посольство Австрии. Дорога на историческую родину москвичам пролегла через Вену. Я бы согласился и на транзит через Зимбабве. Только бы побыстрей. Пока власти не передумали. Но Вена предпочтительней. Все-таки осколок империи. Хоть и двуединой. Чиновник-австрияк, просматривавший мою анкету, притиснув квадратный штемпель, протянул мне руку со словами: «Добро пожаловать в Австрию! Вы — наш почетный гость, потому что родились в один день с императором Францем-Иосифом».

В посольстве Нидерландов («Голландские высоты») с пониманием отнеслись к моей просьбе переслать в МИД Израиля с дипломатической почтой некоторые рукописи, среди них философские сказки Гарика Соколика «Огненный лед».

До конца рабочего дня оставалось время, которое надо употребить с максимальной пользой для дела. Дело — это выстраданное, отвоеванное, организованное, легальное, желанное Бегство. Не теряя времени, ныряем в метро. По всем инстанциям меня сопровождает Вовка — моральная поддержка, любопытство и накопление опыта. Он недавно уволился из своего авиаотряда и подал на выезд. Его бои с эмвэдэшной мельницей еще впереди.

В центральных кассах Аэрофлота на Фрунзенской набережной разбушевавшейся было эйфории заметно поубавилось, чтобы не забывал — «здесь вам не Чикаго». Меня направили в окошко, которое, должно быть, специализировалось на таких, как я.

Курносая блондинка, лет 20, не больше, взглянув на мою розовую ксиву, пошла гулять наманикюренным пальчиком вдоль лежащего перед ней списка. Ноготок увяз где-то посередине.

— Могу предложить вам билеты на 14 октября.

— А вы взгляните на дату окончания визы.

— Это ваша проблема.

И то верно. Проблема моя, но как ее решать, известно только Господу. Впрочем, есть одна идея…

С раннего утра едем с братом в гостиницу «Центральная», где, как я выяснил, размещается представительство Австрийских авиалиний.

Билетов полно, на любую дату. Это обнадеживает. С их бронью возвращаемся на Фрунзенскую. То же окошко, тот же маникюр.

— Я же вам вчера сказала, что билетов на Аэрофлот нет.

— Я на Аэрофлоте не настаиваю. — И сую бумажку. Но ее броню нашей бронью не пробить:

— Эту бумажку оставьте себе на память. С вами здесь достаточно навозились, чтобы мы еще за вас австрийцам доллары отдавали.

К такой постановке вопроса я не был готов. По наивности, я все еще полагал, что ее осведомленность в личной жизни клиентов ограничивается их предпочтениями при выборе места в салоне самолета. Но курносая указала на мое место в обществе, с которым я не чаял распрощаться. Я открыл, было, рот, чтобы напомнить ей про ее место. В ходе пререканий Вовка отдавил мне все ноги, мол, не обостряй. Но было поздно. Курносая набрала номер, начинавшийся с «24» (Лубянка).

— Здесь ваши клиенты скандалят. Что прикажете с ними делать? — и не став слушать ответ, протянула трубку к моему уху.

— Скажите им, что если не угомонятся, их визы будут аннулированы. — Отчетливо отозвалась мембрана.

Затем она выслушала какие-то указания, ответила «есть», уткнулась носом в какие-то таблицы и…

— Для вас нашли два билета на седьмое. С вас 180 рублей 60 копеек.

Таможня. Нескончаемые ящики с книгами и Ленкиными картинами. В некоторые подброшена «контрабанда»: разрозненные компоненты какого-то уникального гобоя Сени Трубашника. Никакого повышенного интереса ни к ним, ни к нам не наблюдаю. На том и успокаиваюсь. Даже вспомнить нечего. Зато неизгладимым останется момент не расставания, а воссоединения с нашей библиотекой несколько месяцев спустя. Алюминиевый ангар, который Сохнут облюбовал под склад для нашего «медленного багажа», стоял на военной базе Црифин. База — историческая достопримечательность. Она возникла еще во время Первой мировой одновременно с Британским мандатом. Но эмигрантскому сердцу она была мила не этим. Площадь базы — 320 гектаров. Этого пространства вполне хватило не только для моих ящиков с Бодлерами и Мопасанами, но и для размещения сотен единиц советской трофейной бронетехники. Путешествуя годом позже по Синаю (уже/еще нашему), я насмотрелся на обгоревшую и проржавленную боевую технику, с помощью которой Герой Советского Союза Гамаль Абдель Насер поклялся сбросить евреев в море. Дело было на Песах. Мы с моим другом Шимоном Левиным стояли с картонной коробкой на припорошенной синайским песком раздолбанной гусенице в окружении оравы бедуинских ребятишек, которым мы раздавали мацу — других лакомств у нас при себе не было. Но сейчас все было по-другому. Эти грозные машины повоевать не успели. Их «яростный поход» закончился в первые же часы 6-дневной войны. Без единой царапины, в смазке, не нюхавшие пороху, бесконечными до горизонта рядами, прижавшись друг к дружке, как рижские шпроты, «сверкая блеском стали», стояли новехонькие танки и бэтээры и ждали своей участи. Чем не парад победы! Шептались, что правительство долго искало способ избавиться от этой груды братской помощи и даже ведет тайные переговоры со страной-изготовителем об обмене смертоносного арсенала на отказников в соотношении «один к одному». В итоге, эту армаду удалось сбагрить клиентам Москвы из числа молодых африканских «демократий» и, говорят, даже в ЮАР.

Я смотрел на эти стальные «шпроты» и думал о том, что было бы мудрым превратить базу Црифин в главную достопримечательность Израиля, в место паломничества всех религий. А для советских граждан — с бесплатным проездом.

Частично «шпроты» нашли применение и в собственном хозяйстве. Переоснащенные отечественными пушками, советские Т-54 и Т-55 еще несколько лет колесили по Синаю под израильским флагом, а в мае 1973 года даже приняли участие в торжественном параде в Иерусалиме по случаю 25-летия еврейского государства.

Звоню сестре — надо обсудить оставшиеся семейные дела и планы, условиться о тайных кодах в переписке и телефонных разговорах. Голос Аллы звучит странно, интонации почти неузнаваемы. Я насторожился — мало ли что могло случиться за то время, что я был занят беготней по инстанциям и сборами.

— Ты никуда не собираешься? Я могу подъехать через час.

— Не стоит. У меня сильный грипп с температурой, не хочу тебя заразить перед отъездом.

Мне через два дня улетать. Увидимся ли когда-нибудь — большой вопрос, а она мне про температуру талдычит. Что-то здесь не то. Я поспешил в Воловью слободку.

Алла лежала в постели. При моем появлении она подтянула одеяло к носу.

— Ты сядь там, подальше.

Я решительно сдернул одеяло. Шея и часть щеки были покрыты желтыми пузырями — свежими следами ожога 2 степени.

— Я не хотела тебе говорить, чтобы ты не наделал глупостей.

Повседневность Валовьей слободки отличалась от других коммуналок тем, что здесь крайне редки были кухонные скандалы и пьяные разборки с мордобоем. Эту иррациональность я объяснял численным преобладанием женщин и одноуровневым сознанием. Люди жили бок о бок, не переступая моральных координат. Потому что, подобно героям Зощенко, они даже не подозревали о существовании таковых. А еще жильцов объединяла мечта. Из года в год им напоминали в ЖЭКе, что дом по Валовой 23 предназначен на снос, и всех ждет светлое блочно-панельное будущее. Люди готовились достойно встретить свое счастье: одни разводились, чтобы в день Х получить не одну, а две изолированные квартиры в каком-нибудь Чертаново, а затем обменять их на 4-комнатную с паркетом на Соколе. Другие прописывали у себя обеспеченных жильем родственников или фиктивных мужей и жен, чтобы в день Y урвать площадь побольше.

Квартира, по советским меркам, считалась мирной. Коллектив образцового быта. Кроме Колькиного самоубийства и Нинкиного блядства вспомнить-то нечего. Но вечно так продолжаться не могло. Женщины — тоже люди, и ничто человеческое им не чуждо. В это утро Алла встала раньше обычного, чтобы снарядить сыновей в школу. Жизнь на кухне уже бурлила: развешивалось белье, шипели газовые горелки, визжали сковородки. Бесславно истекало время малометражной бессобытийности. Надвигалась эпоха подлинных страстей. В воздухе повисли пары и запахи нового человека, неравнодушного, с вытесненными когнитивными функциями, но готового к решительному Действию.

Единственным местом действия в многомиллионной стране была эпохообразующая коммунальная кухня. Все конфликты и драмы разыгрываются здесь в их незамутненном виде при тусклом свете сороковки, без суетной смены декораций. Коммунальная кухня — не только этнографический Клондайк. Это — школа жизни, это философия, мрачная симфония, которая переживет и своих создателей, и своих историков.

Вместилищем этих паров и запахов, главным действующим лицом на коммунальной кухне дома 23 по Валовой улице в то утро была мятая кастрюля с подгоревшим молоком, над которой чахла очкастая ведьма Варвара. Новый день представлялся ей в образе граненого стакана с похмельной дозой.

«Наш» столик примыкал к плите, чем доставлял неудобства Алле неизбежной близостью к соседкам, тершимся задами у очага. Тихо подплыла к плите Нинка, на ходу запахивая байковый халат.

— Гляди, Варвара, чего мой мусор вчера подарил.

На пухлой ладошке блеснул серебряный крестик.

— Видать, всласть нагрешила, — буркнула соседка. — Али у бабтистов каких отобрал. Только тебе эти поповские цацки не помогуть. Колька повешенный поди тоже кажную ночь является.

Старуха случая не упускала, чтобы не попрекнуть Нинку супружеской изменой, коварно отобравшей у Варвары верного собутыльника.

Греховодница тихо отползла от греха подальше. Варвара, вставшая нынче на левую ногу, продолжала бормотать под нос не известно кому адресованные проклятия, не сводя глаз с кастрюльки.

— По-моему это вам, тетя Варя, Коля спать не дает. Не трогали бы вы покойного. — Не к добру вмешалась в разговор Алла.

Молоко в алюминиевой кастрюльке у самой ручки слегка заволновалось.

— А ты помалкывай. Тебе-то што до Нинкиного крестика? Твое дело — мацу с чесноком жевать. Да арабов убивать.

Варвара ткнула ложкой в «бычий глаз», появившийся на поверхности формирующейся молочной бури.

— Да ты чего это с утра разбушевалась? — отозвалась Нинка. — Не допила вчера, что ли?

— У тебя спроситься забыла. — Мотнула головой со свалявшейся шерстью Варвара. — Вона как спелись обе две. Гляди, Нинка, чай, с крестиком в их синагогу не впустють.

— Ее-то впустят, а вот вас с таким языком даже на улицу выпускать опасно — прохожие заплюют. — Не смолчала Алла.

Варварина кастрюлька задышала молочным облаком. Самое бы время снять.

— Скорей бы дом снесли, чтобы хоть чуток без явреев пожить. — Вздохнула Варвара.

— Скоро поживете. Еще месяц-другой — и нас здесь не будет.

— Неужто Ленька твой уже на кипоратив кудрей настриг? — насторожилась Варвара.

— Нужен нам ваш кооператив. Мы за границу уезжаем. К морю. Насовсем.

Белая ажурная пена быстро поползла вверх. Но Варвара не дала молоку убежать. Последовал короткий одноручный бэкхэнд. Геометрии удара мог бы позавидовать закаленный в кавалерийских сходках гусар. Кипящее молоко всей своей пузыристой массой окатило левую сторону лица и шею сестры, к счастью, не задев глаза. Бандитка отшвырнула кастрюлю и убежала в комнату.

Скорую вызвала Нинка. Бригада оказала первую помощь и сообщила о происшествии в милицию.

Выслушав рассказ сестры, я бросился вон из комнаты.

— Не надо. — Простонала Алла. — Ее нет. Сбежала. Прячется у дочери в Черемушках.

Я позвонил Слепаку, и вечером о нападении сообщили все западные голоса. Варвара обрела мировую известность. «Уточки на вода».

Судили Варвару недели через две. Приговорили к штрафу в 40 рублей за «мелкое хулиганство». Приговор оспорил… представитель прокуратуры без апелляции пострадавшей. В конечном счете, Варвара схлопотала 4 месяца отсидки.

Запомнились только слезы и страх в глазах мамы и мягкая зависть провожающих.