Господи, напугай, но не наказывай!

«ВЗЯЛ БАРАШЕК КАРАНДАШИК»

Воспоминания пишутся не для того, чтобы растрогать современников. Это биологический инстинкт, устремленный в будущее, в иную цивилизацию, прощупывание неведомого космоса, вымпел, запыленная символика. Но это и желание вновь пройти по своим следам, не потревожив их.

С воспоминаниями надо торопиться, пока не сжалось вокруг тебя пространство, пока не растворилось чувство реальности под причудливыми выкрутасами истории. Твоей истории, твоего времени, твоего поколения.

Кстати, о поколениях. Люди с гордостью и вызовом говорят о своей принадлежности к клану, клубу, династии, общине, нации и другим сомнительным единствам, готовы на любые крайности ради того, чтобы утвердить свою принадлежность к ним, в то время как совершенно очевидная общность — поколение для них не более чем придорожный холм Меркурия, бесформенное нагромождение камней. И уже не разобрать, где худосочный книжный опыт далекого предка, а где твое, кровное, выстраданное, с трудом и муками усвоенное подкожное Знание или хотя бы догадка о себе самом. «Борьба за признание», о которой писал Гегель, подразумевает людскую страсть к идентичности, тому чтобы другие безоговорочно признавали наши границы, наших богов, наши традиции, наши национальные и политические институты. Но найдите хоть одну правозащитную организацию, направившую свой пафос на отстаивание интересов поколения поверх религиозных, национальных, экономических, политических и прочих барьеров.

Кто сказал, что история — не сообщающиеся сосуды, а чередование катаклизмов? Сколько раз казалось, что еще мгновение — и современность проглотит историю с ее вчерашними людоедами и их жертвами. И что же? Только зажмуришься — как невидимая всесильная рука возьмет да опрокинет песочные часы.

Воспоминания — это восхождение на Эверест. Остановка в пути — это не перекур, не отдых, а соскабливание с подошв глины, перемешанной с кровью, крематорским пеплом и костями.

Несовершенство человеческой памяти в том, что в ней удерживается не всегда самое важное. И размышляя «о времени и о себе», мемуаристы уподобляются тому пьянице, который ищет оброненные часы не там, где обронил, а под фонарем, где светлее. Хорошо, что Высший Судия не очень интересуется показаниями смертных, в отличие от своих земных коллег.

Литература «о себе» — уютный халат с хронологической застежкой-молнией, специально скроенный для неторопливой прогулки во времени и пространстве. Такие прогулки привлекают внимание случайных прохожих да соседей, с подозрительностью наблюдающих из окна за чужой походкой, и еще неудачников, норовящих поймать тебя на мелкой неточности. Но стоит ли бояться случайных прохожих? Константин Паустовский написал шесть автобиографических книг с одной единственной целью — «чтобы читатели этих шести повестей испытали бы то же чувство, которое владело мной на протяжении всех прожитых лет, — чувство значительности нашего человеческого существования и глубокого очарования жизни». Эли Визель ввел в обиход новое жанровое определение — интеллектуальная биография. В нем памяти отводится активная роль, осмысливается не столько прошлое, сколько настоящее. Мне же по душе роль наблюдателя; тенистая аллея привлекательней слепящего блеска театральной рампы. Я пытаюсь не возвыситься над временем, а лишь прислушаться к его ритму или, если угодно, аритмии.

«Память и забвение чередуются». — Сказал Бердяев. Эта мысль глубже, чем может показаться. Я не раз вернусь к ней в этой книге. Но чередование — это не простая смена психологических декораций или душевная мимикрия. Это форма борьбы. Люди с идеальной памятью несчастливы. Память мешает начать жить сначала, будоражит чувства и угнетает. К счастью, я не принадлежу в полной мере к этой категории. Может, этим объясняется моя страсть к фотографии? Но недостаток этот компенсирован во мне памятью коллективной — одним из дифференцирующих признаков народа, к которому я принадлежу по рождению и по духу…

«Былое время — раковина муз»… История действительно быстро превращается в литературный материал, подчас в откровенно развлекательный. В ужасах инквизиции кинопромышленники черпают сегодня вдохновение для разухабистых мюзиклов (Мэл Брукс, «История мира»). Их можно понять — какие бы ужасы ни таились в чреве этой раковины, они возбуждают меньше страха, чем будущее, хотя бы потому, что оно прошлое, худо-бедно ограниченное настоящим.

Другое дело — черная дыра будущего. Она не способна возбудить ничего, кроме параноидальной хронофобии, парализующей не только самое воображение, но и способность мыслить. Она бессмысленна, как гроб, и бесформенна, как грозовая туча.

Оборачиваясь назад, я вижу грозные окаменелости наподобие нелепых статуй острова Пасхи. Они хоть и не всегда радуют глаз, но уже и не страшат. А за удовольствие созерцать их с безопасного расстояния заплачено высокой ценой.

Но мемуары — это и бесплатное развлекательное шоу из первого ряда, и я не вижу никаких причин отказывать себе в этом маленьком удовольствии. Я могу от души посмеяться даже в пустом зале — ведь никто лучше меня не поймет того, что осталось за текстом.

Мемуары — это зачетная книжка вечного студента, осмелившегося на склоне лет совать нос в собственное прошлое.

Когда-то давно я нечаянно подслушал разговор двух друзей-писателей:

— А что Махлис, он пишет или живет?

— Он живет, как пишет.

Сегодня уместным был бы ответ: «Пишет, как живет».

Лев Успенский (не без кокетства) задался вопросом «А кто я такой, чтобы стать мемуаристом?» и сам же на него ответил убежденностью, что только год (1900) и место его рождения (Петербург) уже закрепили за ним право на издание мемуаров.

Я родился на рассвете в субботу 9 элула 5705 года от сотворения мира — 18 августа 1945 года от Рождества Христова. Этот год уже занял свое место в истории и людской памяти, и мое рождение не могло к этому добавить ничего существенного, родись я еще сорок раз. Мир, в котором я живу, по существу, мой ровесник, близнец. Он возник из катастрофы и хаоса. Только что отзвучали победные фанфары. Но я спокойно отношусь к оказанной мне чести. Ведь война еще продолжалась, а мой первый крик все же слился с артиллерийским лаем. В аккурат в этот день СССР высадил десант на острове Шумшу — началась решающая операция по захвату Курильской гряды.

Я появился на свет, когда еще не осела серебристо-серая пыль над Хиросимой, еще не родился бин Ладен, еще отсутствовала на карте Иордания, а слово Израиль можно было встретить только в учебниках истории древнего мира. Зато еще были живы Герман Геринг и Юлиус Штрайхер.

Я родился, когда Освенцим еще не был музеем, а сейчас, когда я пишу эти строки, сотни евреев толпятся у ворот ведомства по делам иностранцев Германии в поисках убежища, а сотни русских, татар, украинцев, армян, грузин выправляют свидетельства о рождении, чтобы успеть купить место в другой очереди — направляющихся в Израиль.

Я родился на переломе века и дожил до конца тысячелетия. Такие цифры всегда волнуют.

Мое поколение, похоже, миновали мировые войны, крыши вагонов, эвакуации, депортации, экзекуции, Катыни и Куропаты, Бухенвальды и Равенсбрюки. Да и коммунистический Вавилон вслед за нацистской Атлантидой уже оплатил свой билет в историческое небытие. За нашими спинами не маячат ни крематорские трубы, ни колымские штольни, ну разве только неискренние люди в фуражках. Так ведь и те через пару десятилетий начнут униженно хватать нас же за полу, уговаривая купить за пару долларов эти фуражки, а заодно и содержимое их письменных столов. Мы познали все прелести прогресса — компьютерные преступления и космические скорости, но вправе ли мы отнести себя к поколению победителей? Что скажут о нас историки? Выиграли ли мы эту жизнь? И если да — была ли это честная игра или манипулируемая лотерея? Ведь мы столько недоговорили, недосказали. То ли из-за инстинкта самосохранения, то ли просто некогда было.

Да и с символикой не повезло. У дедов был штурм Зимнего, «Аврора», был, наконец, вождь, который вздыбил весь мир, да так, что он до сих пор оправиться не может. И отцам грех жаловаться. Военные историки друг у друга хлеб отбивают, романисты, поэты, ветераны — все тут как тут, у каждого есть что сказать. Вон как цепляются за прошлое. А у нас что — «мама мыла Машу»?

Но я не грущу от того, что опоздал родиться. Напротив, я благодарен судьбе за то, что она избавила меня от сцен массовых разрушений и страданий. Избавила ли?