Господи, напугай, но не наказывай!

СТОЯЛА ТИХАЯ ХРУСТАЛЬНАЯ НОЧЬ…

Взросление ребенка — лишний повод для шантажа со стороны еврейских родителей: «ну, вот, Мишенька, ты теперь совсем у нас взрослый и должен хорошо кушать, а то больше не вырастешь». Словно у Мишеньки других забот и страхов мало.

Приближение школьного возраста нагоняло на тетушку страх перед неминуемыми инфекционными заболеваниями из-за неконтролируемых контактов с детьми из «неблагополучных семей». Школа — средоточие заразы, разносчики которой должны быть подвергнуты эвтаназии. Если она и не произносила это в слух, то никто не сможет убедить меня в том, что она так не думала. Справедливости ради, скажу, что труды тетушки не пропали даром — в результате ее заклинаний и других превентивных мер я действительно умудрился избежать болезней, которые безжалостно косили сверстников. Меня миновали свинка и ветрянка, корь и коклюш, педикулёз и лишай.

Подготовка ребенка к школе означала широкий фронт оздоровительных мероприятий — прививки, создание жировых запасов, непробиваемую витаминную защиту, комплексное медицинское обследование (чтобы «не упустить, если что…») и полноценный летний отдых у моря (морская вода чудо как хороша для закалки бронхов и легких). Идея пионерского лагеря даже не обсуждалась как вредная и опасная. Ребенку нужен санаторий и наблюдение опытных врачей. В детской поликлинике подсказали адрес такого заведения где-то под Николаевом на берегу лимана и выдали необходимые справки. Целую неделю тетя Маня заботливой рукой нашивала на каждом лоскуте моего барахла бирки с именем (все равно половину украли). Тетя Маня привезла меня в санаторий, но категорически отказалась оставить меня там одного. Она сняла комнату поблизости и каждый день забирала меня в дозволенные часы и сопровождала на море и обратно, усердно подкармливая по дороге. Но не уберегла.

Спустя несколько дней здесь же в санатории русоволосые хлопчики, как злые оводы, налетели на тщедушного новичка. Сценарий был мне уже знаком. И каким таким собачьим нюхом даже дети распознавали во мне инородца? Перед лицом неминуемой расправы случалось, конечно, идти на хитрости. Как-то попал в лапы алчущих крови малолетних петлюровцев со Снопковской.

— Ты кто — жид?

— Не, я — латыш.

(Это дядя Нёма, кузен спекулянтки Баси, научил меня пользоваться для камуфляжа двусмысленным окончанием фамилии. Впоследствии буду краснеть, вспоминая эту слабинку).

— Ну тогда скажи «брынза».

На этот раз вернулся домой в целости.

Библейский «шибболет» («поток»), испытанный метод для опознания чужаков, проложил себе русло через тысячелетия. И изобрели его, по иронии судьбы, сами евреи. Разбив ефремлян, древние иудеи поставили заслон для тех из них, кто пытался вернуться в свои земли. Подозрительным предлагали в качестве «пароля» произнести слово «шибболет». Задача была для ефремлян невыполнима, поскольку вместо «ш» у них получалось «с». Провалившегося ожидала казнь. Сегодня «шибболет» («паляниця») взят на вооружение бдительными украинскими тероборонцами для выявления «москальских» диверсантов.

Еврейские родители находились в незавидном положении и перед жестоким выбором: оберегать душевный баланс ребенка устраивающей всех ложью («это обычное хулиганье», «они не заслуживают твоего внимания») или назвать вещи своими именами — «да, ты — отверженный, твоя кожа «черная», одного цвета с их душой, и всю жизнь ты будешь их видеть и слышать, ты должен держаться только своих, чтобы чувствовать себя в безопасности». Из всех опасностей самая неотвратимая — предубеждения. Они убивают больше народу, чем любая война. Что за кошмары должны родиться в голове ребенка, который узнаёт, что у него неправильной формы нос, «косые» глаза, не того цвета кожа! Освободится ли он когда-нибудь от подозрительности и страхов? Какие ростки даст заниженная самооценка? Либо он примет это как должное и возненавидит себя и свою группу, либо латентная ненависть к группе обидчика. Мой друг СН однажды признается мне в детском грехе, который он полвека, стыдясь, носил в себе как страшную тайну. Он приносил в школу портновские ножницы и, отпросившись на уроке, устремлялся в гардероб, находил на вешалке пальто вчерашнего обидчика и отрезал рукав или воротник.

А попробуйте объяснить ребенку значение таких слов, как черножопые, чурки, пшеки, пиндосы? Откуда, из какого букваря почерпнете вы ясные, стерильные определения, свободные от жертв, боли и ненависти?

Вот и эти первым делом провели этнолингвистическую экспертизу:

— Эй ты, скажи — «кукуруза».

(Да вы что, спятили, нехристи? Я не то что «кукурузу», я даже сложные числительные склонять могу без ошибок в отличие от ваших родителей. Я же четверть века у открытого микрофона проведу, втолковывая вам, убогим, что не в произношении дело-то, вынимая из ваших порочных сердец черные занозы нетерпимости, а в один прекрасный апрельский вечер после демонтажа вашего национал-коммунизма кто-то из вас пришлет мне записку на сцену концертного зала московской Олимпийской деревни: «Пожалуйста, говорите еще, мы давно не слышали такой великолепной русской речи». А про кукурузу — это будет у другого, тот лысый и старый, и косноязычный до стыдобы. Он скоро станет у вас главарем).

— Что, Зяма, кугочки хочешь? — состязались юные пионеры в погромном фольклоре.

(Да я, если хотите знать, терпеть не могу курятину и брынзу, кстати, тоже не перевариваю, сало люблю с соленым огурцом и картошку в мундире. А Зяма — это не я, это мамин брат-танкист, его немцы убили под самым Берлином, две недели не дотянул до победы. Не знаю, как у него с дикцией было, но на одно ухо он не слышал, это точно. Обманул комиссию, сказал, что воспаление, пройдет, мол. Но вам же на это наплевать. У вас руки чешутся.).

— Сколько вгемя? — изгалялся конопатый босяк. И сам же ответил: — Два еврея. Третий жид, по веревочке бежит. — Они уже пританцовывали в такт частушке от предвкушения расправы.

— Что, Абраша, лечиться приехал? Сейчас мы тебя вылечим — ни одна больница не примет. — Распалялась компания. В воздухе запахло кровью. Защиты или помощи в этот раз ждать неоткуда. Но по опыту знал — могут и не тронуть, так, поизгаляются, повыпендриваются друг перед другом. Но и прирезать могут — недорого возьмут. (Я одного такого встречу через много лет в эмиграции. После срока в детской колонии выехал по «еврейской» визе. На вопрос — за что сидел, гордо ответствовал — «за политику — пионера-еврейчика ножом пырнул»). Тут-то от страха я и брякнул такое, за что сегодняшние «патриоты» простили бы мне не только кукугузу, но и распятие Христа, и кровь христианских младенцев и отравленные колодцы.

— Между прочим, — сообщил я юным петлюровцам дрожащим голосом, — Ленин тоже был евреем.

Грубая политическая ошибка. Кампания оторопело переглянулась, но замешательство длилось недолго. То ли за то, что вождя оклеветал, то ли за то, что слишком много знаю, но свою первую «хрустальную ночь» я провел в санчасти детского санатория (одна больница все-таки приняла), где мне вкатывали противостолбнячные инъекции и щедро вымазывали йодом ссадины.

Интересно, под какую статью угодил бы я, будь я в тот день лет на 10 старше? Мне рассказывали на Колыме о 16-летнем еврейском юноше. Одноклассники жестоко избили его. Он пришел с жалобой к директору школы. А через неделю, обвиненный в «терроре», он уже совершал свое первое кругосветное путешествие по ГУЛАГу с 10-летним приговором. Его видели в лагере им. С. Лазо неподалеку от Сеймчана. Эта история по датам совпадает с делом врачей (а значит, и с моим «подвигом»). Борьба с врачами, как и борьба с евреем, — русская народная забава. Враг должен быть узнаваем — непреложное правило всех идеологов ненависти. Вспомним прокатившиеся в конце XIX века по центральной России холерные бунты. В то время в деревнях свирепствовал голодный тиф, а с юга надвигалась эпидемия холеры. В простонародье давали свое объяснение санитарным мерам. Шел говор, что помещики, чтобы ограничить прирезку земли крестьянам, решили поубавить их число. Для этого подкупили докторов «травить народ». Началось с убийства какого-то подростка, которого приняли за фельдшера. Затем убили врача. И пошло… НКВД объединил жертв в цельную мишень — в эдакий союз «врача и кагала» — тут уж не промахнешься.

Таким образом, летняя закалка частично удалась. Вместе с противостолбнячным иммунитетом мне привили устойчивый иммунитет против фашизни, а заодно и полезное знание:

а) из меня никудышный агитатор;

б) нельзя оскорблять чувств оппонента;

в) надо держаться подальше от народа. Как декабристы, которым и это не помогло.

Увы, никто не знал, как долго такая прививка действует и каков ее побочный эффект. И 1 сентября 1952 года я благополучно влился в свой первый Коллектив.