Господи, напугай, но не наказывай!

МУДРЫЙ НАТАНЫЧ

Дом культуры МГУ на Герцена занимал единственное уцелевшее строение Опричного двора, купленного в 1833 году казной для университета. На базе ДК в середине 60-х заблистала театральная студия «Наш дом», разумеется, под пристальным присмотром «Большого Дома» и прочих парткомов. Жизнь с ее злободневной междустрочной сатирой в нее вдохнули Марк Розовский с компанией. Актеры НД (в том числе и непрофессиональные) делали это талантливо и современно. Благо, литературный материал предоставлял неограниченные возможности.

Попасть на представления студии НД было труднее, чем на закрытый вечер Высшей школы КГБ. Выклянчивать билетики в кассе было унизительно, поэтому шли в ход всевозможные придумки и трюки. Испытанное в боях оружие — журналистское прикрытие, к которому я, однако, не мог прибегать слишком часто. Приходилось припасать его на исключительные случаи. Например, на гастроли ленинградского театра Товстоногова с его «Зримой песней», спектакли первого (он же последний) всесоюзного фестиваля студенческих театров 67 году. С мандатом АПН (к тому времени у меня уже были наработаны контакты и в центральных газетах) я постучался в дверь администрации ДК и через несколько минут располагал пропуском на все спектакли фестиваля. Но самым ценным фестивальным приобретением было знакомство и, теплая, но, увы, непродолжительная дружба с администратором ДК МГУ, добрым волшебником Натанычем. Так Дмитрия Натановича Магида называли все, даже собственная жена — Бронислава Борисовна Келлер. Позднее я приклеил к этому прозвищу эпитет Мудрый.

Натаныч одержим театром. Он не признавал телевидение и радиообработку, говорил: «Без зрительного зала нет искусства». В 20-е годы Магид закончил юрфак МГУ. Работал юрисконсультом в каком-то Наркомате, но профессия его интересовала постольку-поскольку. Он никогда не порывал со студенческой средой. Вскоре представилась возможность отдаться полностью организационной деятельности на поприще студенческого театра и концертов-лекций. Натаныч оставил опостылевшую службу и перебрался в университетский клуб, поближе к сцене. Здесь он и провел всю оставшуюся жизнь с перерывом на 1 день немецкого плена и (как следствие) 10 лет Гулага.

Операция вермахта «Тайфун» по захвату Москвы началась 30 сентября, а 2 октября советский фронт был прорван в нескольких местах. В результате, главные силы советского Западного и Резервного фронтов оказались окруженными в районе Вязьмы. 14 октября сопротивление советских войск в вяземском «котле» было сломлено. Здесь погибла лучшая часть московской творческой интеллигенции, находившаяся в составе 8-й дивизии народного ополчения. Многие из них даже не успели научиться стрелять. Для них это была не битва, а мясорубка. Особенно трагично сложилась судьба пленных ополченцев-евреев. Почти все были уничтожены по расовому признаку. Чудом уцелели лишь единицы. Среди них — Натаныч. Немцы захватили участок, на котором он рыл окопы. Пленных на месте огородили, создали импровизированный лагерь. Тут же произвели селекцию — евреи направо, остальные налево. На это времени у немцев хватило. В плену он пробыл несколько часов. К вечеру советские войска их «освободили». На этап всех отправили уже без сортировки. Натаныч получил десятку за…сдачу в плен. В 1951 вернулся в Москву. Жизнь потекла своим руслом, как будто ничего не случилось.

Магид был напрочь лишен чиновничьих или деляческих повадок, без которых эта должность была труднопредставима. Мне не пришлось произносить магических имен или заклинаний. Я просто их не знал. Билетов у него свободных не оказалось, но он сам провел меня в зал и усадил. Прощаясь, сказал: «Когда нужно приходите прямо ко мне». Я зашел через неделю. — А-а, здравствуйте, — мне показалось, что он почему-то обрадовался моему появлению. — Чем могу вам помочь? — Ничем. Просто зашел поблагодарить вас за тот вечер. — Знаете, Леня, вы первый, кто зашел в эту комнату «просто поблагодарить». Заходите ко мне «просто», когда оказываетесь поблизости. И когда нужно — тоже. Для вас я всегда отыщу местечко.

Мы подружились, несмотря на огромную разницу в возрасте — мне двадцать с копейками, ему — за шестьдесят. Я стал бывать у него дома на Юго-западе. Рассказы его длились часами — о Маяковском и Есенине, Троцком и Багрицком, Бабеле и Луначарском. В рокочущие двадцатые он организовывал им творческие вечера.

Его жена Бронислава Борисовна, маленькая поседевшая женщина с мудрыми, всепонимающими глазами, заваривала чай и ворчала на мужа, заболтавшегося и забывшего принять таблетки. Он мягко отмахивался, чтобы закончить мысль. Мне льстило, что он эти мысли доверял мне — ведь мы все еще были едва знакомы.

Однажды я забрел в ДК с единственной целью «погреться» возле Натаныча. Время было тихое — ни одного просителя, ни одного постороннего. Мне показалось, что Натаныч и в этот раз обрадовался моему появлению. Не поздоровавшись, словно я несколько минут назад вышел в буфет, он весело замахал мне рукой, заманивая поближе к его столу. — Я вам сейчас что-то покажу, чего вы не увидите ни в одном музее, — весело захлопотал Натаныч.

Сдвинув в сторону канцелярские причиндалы, он бережно развернул один из покоившихся на столе пожелтевших от времени рулонов. Это была афиша 1924 года предстоящего вечера-лекции Троцкого, которого должен был представить студенческой аудитории Нарком просвещения Анатолий Васильевич Луначарский. Сверху легла другая — вечер Маяковского. Третья — Есенин. Тогда меня больше всего впечатлила афиша диспута об… антисемитизме с участием Луначарского. Оказывается, и в этой стране было время, когда на эту тему можно было дискутировать открыто. Сегодня за такие разговорчики и министру просвещения не поздоровилось бы. Все эти безусловно заметные события того времени объединяло имя Магида как организатора этих вечеров.

— Дмитрий Натаныч, вы же живая история, легенда. Где ваши мемуары?

— Да какая к бесу легенда! Знаете что? Хотите увидеть настоящую легенду? Приходите сегодня к нам в гости.

Легендой оказался небольшого роста человечек, увековеченный Маяковским в поэме «Хорошо»:

Мне рассказывал тихий еврей

Павел Ильич Лавут…

«Тихий еврей» оказался довольно подвижным и шумным, несмотря на почтенный возраст. Он травил анекдоты, а перед тем, как произнести соль, он делал театральную паузу, во время которой опасливо оборачивался на входную дверь, дескать, не слышит ли враг. В числе прочего, Павел Ильич рассказал, как он боролся с эпитетом, приклеенным ему Маяковским. В начальном варианте он был «грустным евреем». Протест Лавута был принят поэтом во внимание, и его администратор стал «тихим».

— Хрен редьки не слаще. — Констатировал Лавут. — Но не судиться же мне из-за этого с Маяковским.

Незадолго до смерти пребывавший в глубокой депрессии Маяковский сорвал запланированное задолго собственное выступление в клубе МГУ. Рассерженный Лавут, на которого, естественно, посыпались все шишки, явился к нему с упреками. Владимир Владимирович не нашел ничего убедительней, кроме встречного упрека:

— Ну чего раскричался? И этого крикуна я назвал «тихим евреем».

С Магидом они «сошлись на одном деле» — на организации творческого вечера того же Маяковского в 1927 году. С тех пор и дружили. Они наперебой рассказывали об этом так, словно это случилось вчера, словно не было в их жизни ни 37 года, ни войны, ни лагерей.

Павел Ильич привел меня к писателю Рахтанову, который работал над наследием погибшего в лагере друга — Даниила Хармса, предрекшего свою собственную незавидную участь:

Иногда Магид звонил мне и предлагал, нет, требовал посмотреть тот или иной спектакль в недоступных простому смертному и модных «Современнике» или «Таганке». Он сиял от счастья, когда облегчал людям доступ к искусству. Дмитрий Натанович соединял не только человека с миром искусства, но и людей между собой. Весной 70-го он позвонил мне — Леня, приходите, у меня для вас сюрприз. — И никаких объяснений. Сюрпризом оказалась очаровательная студентка психологического факультета Лена, дочь академика-кантоведа Теодора Ойзермана. Он выдал нам по билету на нашумевший спектакль «Современника» «Двое на качелях». Не знаю, какой сюрприз он обещал Лене, но ушли мы от Магидов, болтая какую-то чепуху, чтобы скрыть неловкость.

Мы встретились еще пару раз. Я сообщил Лене о том, что подумываю об отъезде в Израиль. Это был тест, который один из нас не прошел.

Вскоре Лена вышла замуж за математика Сашу Ротенберга. Перед самым отъездом я случайно встретил его в подземном переходе. Не удержался и похвастался только что обретенной свободой — выездной визой. В его глазах стояли слезы зависти.

— Мне, наверное, это никогда не удастся. — Говорил он. — Лена даже разговаривать на эту тему отказывается.

Тогда многие отказывались разговаривать на эту тему. И всех их я спустя два-три года встречал в эмиграции. Но с Леной мы больше не виделись. Следующая встреча с профессором МГУ Еленой Теодоровной Соколовой состоялась через 45 лет. В Фейсбуке.

После смерти Натаныча его вдова уехала с детьми в Израиль. Поселилась в Иерусалиме. В 1994 году Бронислава Борисовна разыскала меня благодаря радиостанции Свобода, прислала теплое грустное письмо. Вскоре она уже поила меня свежими соками в своей крохотной иерусалимской квартирке и сокрушалась, что не вела записей и не сохранила архив Натаныча.