Господи, напугай, но не наказывай!

С ШИПЯЩИХ НА ГЛАСНЫЕ

Диссидентство приходит, как половое созревание. Сперва — шушуканье родителей и непереводимые на детский язык анекдоты, потом — подглядывание в замочную скважину недозволенной литературы, первый кризис самооценки. Нечаянно задетая через вискозу школьной формы неокрепшая грудь соседки по парте обжигает не намного больше, чем собственный самиздат на книжной полке. Но от первого прикосновения к запретному зависит твое будущее — погрузишься в неистребимый испуг или испытаешь сладкий поцелуй свободы. Это — вакцинация от страха. Но пока солнце взойдет, роса глаза повыест.

Вперед вырываются акселераты, испытывающие непреодолимую потребность делиться открытиями, экспонировать свою независимость от мнения старших товарищей. Заканчивается все подростковой беременностью, приводом в кабинет к очкастым тетям и дядям, позорным распятием на гинекологическом кресле. Ложатся здравомыслящими, а встают инакомыслящими, инакоговорящими, инакопоющими, инакошутящими, инакоживущими. Какой сумасшедший их агитировал? Какой самоубийца их вербовал? Просто «началось все дело с песенки».

Слово-то какое подлое придумали — «инакомыслие». Даже фонетически услужливо покачивается из стороны в сторону, как коромысло. «Коромыслие» — больше подошло бы.

Кто от «голосов», кто от друзей узнавал: арестовали Синявского и Даниэля, группа интеллигентов подписала протест, какой-то моряк в чьих-то прибрежных водах прыгнул в воду и доплыл до «того берега». Но одно дело знать, другое — самому оказаться на краю жизни, на гэбэшной липучке.

Израиль стал фата-морганой для всех, кто не мог больше дышать этим воздухом, зажимать уши, нос, глаза, лгать и быть оболганным, жить без надежды, без подсвеченных туннелей. Вот и всосала в себя, завертела, перемешала бело-голубая воронка и подпольных сионистов-романтиков, и обреченных диссидентов всех оттенков, людей искусства, уставших сидеть в затхлой бетонной «нише» и не чаявших уже вдохнуть полной грудью, поверивших, что их талант заслуживает лучшего применения, и просто неудачников, не вписавшихся во всеобщую гармонию.

Сионизм означает, что Израиль принадлежит всем евреям независимо от того, проживают они в еврейском государстве или только взирают на Сион как на безопасное убежище, к которому можно прибегнуть в самых тяжелых случаях. Философия «подавантов» вместилась в короткое четверостишье Дон Аминадо, затерявшееся в одной из киевских газет времен гетмана Скоропадского:

Этнический компонент нарастающего движения, хоть и играл формообразующую роль, но был изначально размыт настолько, что стал угрожать если не расколом, то нешуточным конфликтом. К членам смешанных семей претензий не было. Да и зарекомендовали они себя, пожалуй, лучше и последовательней своих галахических родственников. И в борьбе и в изгнании. Зато раздражала возросшая активность примкнувших из различных маргинальных групп — от православных радикалов до «третьепутиловцев с человеческим лицом», «нечего, мол, засорять Израиль антисемитами». Но, как писал Жаботинский, «каждый фронт ведет к Сиону». И мне это нравилось. Лучше этот маршрут, чем тот, который пророчил В.Шульгин: «В России всякая революция пройдет по еврейским трупам».

Заметная часть «интеллигенции» выбирала менее рискованный «четвертый путь» — декларировала свою приверженность какой-либо религии. Главное — строго и демонстративно соблюдать выученные ритуалы. Евреи, часто для эпатажа, появлялись в присутственных местах в ермолках набекрень и с пейсами наперевес. Милиция быстро привыкала к их экстерьеру. «Подавант» Миша К. тоже боролся за выезд, опираясь исключительно на Господа. Перед подачей он отпустил бороду, надел кипу, обложился сидурами, читать которые еще не научился. Накануне подачи он совершил героический поступок — незаметно прикрепил к дверному косяку ОВИРа, как флаг над Рейхстагом, самодельную мезузу, выкрашенную в тон, чтобы не сразу привлекла внимание. Он же первым и поцеловал амулет. Уже на следующий день Голос Израиля с уважением прокомментировал «гуманный акт МВД СССР, повернувшегося лицом к жизни», а комментатор «Голоса Америки» сообщил чуть ли не о планах властей оборудовать молельный зал в городском ОВИРе. Того гляди дойдет до фратернизации между культами-конкурентами.

Отсидев очередь, Миша К. положил перед чиновницей комплект бумаг.

— Сегодня прием заявлений в Израиль закончен. — Сказала женщина. Вам придется придти завтра.

— Ну что ж, — склонив на бок голову, смиренно ответил проситель. — Значит, так угодно Всевышнему. Я приду завтра. С Божьей помощью.

Некоторые крестились. Выпускница ВГИКа Алла С. вышла замуж за еврея, который на каком-то этапе семейной жизни решил «вернуться к покаянию» («лахзор бетшува»).

— Мы живем с мужем хорошо, — исповедовалась передо мной Алла, которая к этому времени уже успела объявить себя католичкой. — Правда, есть трудности в отношениях из-за плюрализма.

— Он запрещает тебе посещать церковь?

— До этого пока не дошло. Но понимаешь… Ходит в тюбетейке. Когда ложится спать, переворачивает ликом к стене иконку у меня на столике. По субботам иногда провожает меня в магазин за покупками. Но на обратном пути мне приходится все покупки на себе тащить — у него шаббат, видите ли.

— Ну, шаббат — это святое. Всякая работа — грех.

— Во-во, поэтому он, выходя из туалета, просит меня слить за ним воду. Ну что это за жизнь?

Сообщающиеся сосуды истории: 1918 — раввин становится комиссаром; 1978 — комиссар становится раввином.

«Прозелиты» были шумными, но слабо ориентировались в Заветах и конфессиях. Те, кто не успел «вступить» до выезда, наверстывали после. В середине 70-х на Радио Свобода приехал из Нью-Йорка Толя Лимбергер. В прежней жизни он заведовал отделом в «Вечерке». Разумеется, тогда он состоял в другой партии. Толя был человек пьющий, а значит, любил поговорить за жизнь. Однажды во время нашего совместного зимнего отдыха в Австрии его потянуло на религиозный диспут. После часового застолья в тирольском ресторанчике, во время которого я узнал от него, что «око за око — неслыханная жестокость», и следовательно, иудаизм — человеконенавистническое мировоззрение, он произнес фразу, которая должна была поставить точку в полемике:

— И все-таки, что бы ты мне не говорил, а десять заповедей мне ближе иудаизма.

После такого признания я сам предложил ему сменить тему.

Сегодня с большой долей уверенности можно утверждать, что борьба евреев за выезд укрепила и русский патриотизм. В любой московской очереди или на кухонном толковище можно было услышать, что Богородица носила чисто русское имя Мария, следовательно была русской, но попала в Израиль, спасаясь от преследований масонов. Таким образом, и сын ее — русский по материнской линии. К тому же евреи своего не убили бы. Следовательно, израильские законы о репатриации должны распространяться и на русских. И была в этом своя правда. Русскому «патриоту» жить в Израиле безопасней и интересней, чем израильскому — в России. В 2018 году затеял косметический ремонт израильской квартиры. Пришел маляр. Звать Тимуром. На рюкзаке извивается георгиевская (она же гвардейская, она же власовская) ленточка. Торговался жестко и агрессивно. «Деловые переговоры» я безнадежно проиграл. Во время перекура возник диалог:

— У вас на рюкзаке полосатый аксессуар. Вы пришпилили или так продается?

— Сам, конечно.

— Зачем?

— Потому что я русский и этим горжусь? Вас это удивляет?

— Разве можно гордиться тем, в чем нет твоей личной заслуги? Если бы я построил дом, я бы им гордился.

— Мы, русские, спасли мир во Второй Мировой.

— Вы знаете, когда она началась?

— В 41-м.

— А почему вы гордитесь в Израиле? Вы — еврей?

— Нет, но отец моей тещи был евреем.

— И как вам в Израиле? Местные не обижают?

— Всякое бывало. Вот однажды на улице попросил у мужика спичку. Так он прошел мимо и не дал. Сука такая. Но, может, он был и арабом. Арабов ненавижу. Хотя одного знаю, Мухаммеда. Мы его Мухой называем. Он отзывается — отличный мужик. Как-то жена мне звонит: «Ты где?» Говорю: «Да вот, сидим с Мухой…» Она: «Где сидите?» «Ну где-где? Где мухи сидят? Там и сидим».

Стены тоже покрасил хреново.

Говорили же знающие люди: не связывайся с «русскими», найми арабов.