Господи, напугай, но не наказывай!

МОЙ ТРОЮРОДНЫЙ ЗЯТЬ АЛЕКСАНДР СОЛЖЕНИЦЫН

Я только что узнал от Индицкого, что он с родителями уже два месяца как «в подаче». Я обиделся на него за скрытность, как когда-то Чуковский на Мережковских, утаивших от лучшего друга подготовку к побегу из СССР. Кроме него, никто из друзей не знал о моих допросах, а значит, и о том, что происходило в моей голове. Мы не раз и не два обсуждали «слухи» о полученных кем-то разрешениях на выезд в Израиль. Но о своих планах Борька молчал, как рыба об лед. Дружба дружбой, а спасаться врозь. Ленка, как могла, подогревала мою обиду — Бориса она терпеть не могла.

Наш брак странно начался и странно закончился. Между этими двумя странностями прошло чуть меньше полугода. Мать Ленки — Раиса Давыдовна — еще до смерти мужа перенесла два инфаркта. Теперь ее и без того непростая жизнь была замкнута на сыне. Гарик Соколик — выдающийся ученый, физик-теоретик. Диссертацию защитил еще до того, как врачи вынесли ему приговор — рассеянный склероз. Теперь он полностью прикован к своему креслу. Друзья и коллеги не забывают его. Они приносят книги и даже устраивают в квартире минисимпозиумы. С трудом артикулируя, он читает им свои «философские сказки». Он пишет «для посвященных господ и дам», ибо постичь аллегорическую глубину его построений и ассоциаций можно только, владея недюжинными познаниями в области теоретической физики, математики, древнегреческой философии и истории. Некоторые из сказок в 1970 году увидят свет благодаря его аспирантам и журналу «Природа». Гарик мечтает увидеть их отдельной книжкой. Рукопись мне удастся переправить в Израиль через голландское посольство. Там же сборник сказок-трактатов и выйдет в свет под названием «Огненный лед» лишь в 1982 году. Об этом позаботятся его друзья, когда его не станет. Но писать уже сейчас становится с каждым днем все труднее. Руки, ноги, глаза ему теперь заменяет Раиса Давыдовна, которая из последних сил пытается продлить жизнь и мобильность гениального сына. Появление в доме отзывчивого зятя несколько вдохновило Раису Давыдовну.

— Леня, вы ведь не откажетесь изредка подвезти на машине меня с Гариком в библиотеку? Он очень страдает от вынужденной изоляции и интеллектуального голода.

— Разумеется, Раиса Давыдовна. Но о какой машине вы говорите? Вы же знаете, что я безлошадный.

— Вот об этом я и хотела с вами поговорить. Понимаете, когда мой муж заболел, мы вынуждены были продать по доверенности нашу волгу моей двоюродной сестре. Теперь я хочу предложить ей отказаться от сделки. Мы готовы вернуть полностью всю сумму, невзирая на амортизацию. Но… Есть одна проблема, которую без вас мне не решить. Мне ужасно стыдно ей это предложить. Неэтично как-то. А вы человек как бы со стороны. Вы сможете деликатно объяснить ей наше бедственное положение. А вдруг она согласится.

— А если не согласится?

— Значит, машина ей нужней, чем нам. Она знает про нашу беду. Но у нее есть своя проблема. Вы просто спросите. И если откажется, не уговаривайте. Я договорюсь с ней о вашей встрече. Записывайте адрес. Ее зовут Екатерина Фердинандовна Светлова.

Раиса Давыдовна испытующе посмотрела на меня.

— Я еще никому не рассказывала об этой семейной тайне, но я вам доверяю… Должна доверять. Насколько мне известно, машиной в основном пользуется ее дочь Наташа. А она — гражданская жена Солженицына. Они сейчас прячут его на своей даче. В этих условиях мы не вправе утяжелять его положение.

Екатерина Фердинандовна жила рядом с Домом Кино. Она встретила меня чаем и бутербродами. Охотно делилась семейными историями: об отце, некогда видном эсере, погибшем в лагере; о первом муже-ополченце, пропавшем без вести, и даже о девере — поэте В. Жаке. Но ни слова о дочери и подпольном зяте. Даже про новорожденного внука — ни звука. Этого требовали инстинкт самосохранения и иерархическая структура самосознания. Реальная, сиюминутная опасность вытесняет все, оставляя лишь тесную нишу в памяти.

Это были не самые легкие дни для Солженицына, обложенного инквизиторами со всех сторон, вынужденного то и дело менять жилье, чтобы обезопасить не столько себя, сколько свои архивы и еще не написанные книги. Красные колеса норовили закатать в асфальт все, что связано с именем писателя. «Сажа из лубянских труб» продолжала кружить в воздухе, покрывая головы прохожих, упорно не желающих замечать смертоносных осадков, зато готовых по первому требованию голосовать за любую резолюцию с осуждением или новым приговором «литературному власовцу».

Я передал просьбу тещи.

— Очень жаль, что вы не привезли Раечку — мы давно не виделись. — Сказала Екатерина Фердинандовна.

— Она очень боялась, что вы неверно истолкуете ее просьбу и велела сказать, что ни в коей мере не настаивает на возвращении.

— Признаюсь вам, что я как раз сама хотела с ней об этом поговорить: у меня подошла очередь на «Жигули».

Как-то морозной ночью, часу, эдак, во втором, мы с Ленкой возвращались из гостей. Подойдя к дому, она неожиданно предложила подняться сперва к маме, жившей в соседнем с нами подъезде. Несмотря на позднее время, ее желание проведать перед сном старую, больную женщину показалось мне естественным и гуманным проявлением дочерних чувств. В доме все, естественно, спали. Ленка сняла на кухне сапоги, ткнула окоченевшие ноги в калорифер. Отогревшись, она направилась в спальню Раисы Давыдовны, растолкала ее и с интонацией дневального:

— Вставай.

— Что случилось? — перепугалась теща.

— Я замерзла. Сегодня буду спать в твоей постели. Она теплая.

Набросив халат, Раиса Давыдовна, ничуть не удивившись, поволокла в гостиную раскладушку.

Наутро я объявил Ленке, что наш брак завершен.

И теща и Гарик отнеслись к моему решению с полным пониманием. Но с официальным разводом все обстояло не так просто. Мы были уже «в подаче». Раиса Давыдовна умоляла не затевать бракоразводную процедуру до приезда в Израиль. Да и я понимал, что развод может привести к пересмотру нашего заявления, даже если вопрос с получением виз будет решен положительно. Я пообещал, не зная, сколько хлопот и нервотрепки принесет мне в будущем моя покладистость.