Господи, напугай, но не наказывай!

ИЗГНАНИЕ ИЗ РАЯ

Половое воспитание шло через пень колоду. Проще говоря, никого эти глупости не волновали. До всего приходилось добираться самому. Родителям и учителям следить за нашей нравственностью — было плевым делом. Фиговый листок наклеивали на две самые чувствительные зоны моего тела — глаза и уши. Он начинал опасно трепыхаться из стороны в сторону во время дружеских застолий, особенно когда в них участвовал дядя Бузя-сапожник. Тетя Маня, трясясь от смеха, скашивала на меня испуганный взгляд и молила:

— Ой, остановите уже его, он же мне ребенка испортит!

Я начинал более пристально прислушиваться, но в этот момент Бузя переходил на идиш, и я оставался ни с чем.

Проблема запретного плода понималась тетей Маней буквально, и настоящие санкции и репрессии распространялись только на те плоды, которые могли вызвать понос. Я и сегодня считаю такой подход здоровым и благоразумным. Никто не морочил мне голову аистами и капустой. Тетя Маня никогда этого не допустила бы: птицы — разносчики заразы, а капуста в доме легализована только в обработанном виде. Где это видано, чтобы ребенка искали в борще или в кадушке с соленьями? Капустная версия происхождения больше занимала тех, кто ее озвучивал, чем меня. Я, как и все нормальные дети, жил завтрашним днем, а не вчерашним. Куда интересней было докапываться, не откуда я вышел, а куда приду.

Телевидение еще не начало свое победное шествие по городам и весям. Секс и насилие прокладывали к нам дорогу другими путями: самые отчаянные сексперты притаскивали в школу порнографические снимки или репродукции со старинных пикантных открыток, купленные старшим братом на барахолке, подсовывали их для обозрения тихоням и отличницам, которые, не успев оправиться от шока, сдавали казанов школьному начальству, за сим начинались репрессии. Учителя не очень задумывались над тем, как научить детей сочетать в жизни удовольствие с человеческим достоинством, пить из источника наслаждений и при этом не загрязнять его. Да и знали ли они об этом? Наверное поэтому память сохранила один-единственный эпизод, довольно поздний, когда в мое сексуальное воспитание свою лепту внесла (хоть и косвенным образом) учительница литературы. В 8 классе, стоя у доски, я рассказывал о том, что было после того, как Павка Корчагин вошел в судомойку. Учительница прервала мой ответ:

— Леня, в твоем возрасте пора было бы знать, что из судомойки можно только выйти.

Вопрос, на мой вкус, был спорным, но я не стал отстаивать свою правоту, тем более, что в классе никто не «въехал» в смысл возражения и не улыбнулся. Учительница рисковала. Если бы ее замечание дошло до директора, ей бы несдобровать.

Накопление сексуального опыта шло стихийно — кому как повезет. Большим везением считались естественные или просверленные дырки и щели в смежных туалетах и душевых. «Взрослые» книжки доступны — было бы желание. Но главный университет — это улица. Однажды мне выпало подлинное счастье. «Прежние хозяева» нашей квартиры в целом неплохо позаботились о нашем удобстве — в квартире было все — от изумительных кафельных печей под потолок до бронзовых дверных ручек и сколоченных на века цветочных ящиков на балконе. Единственное, чего я не мог им простить, так это отсутствие басовитого тиканья напольных, ну на худой конец настенных часов с золотым маятником. Такие часы были и у дяди Наума-трикотажника, и у дяди Бузи-сапожника, и у дяди Бори-часовщика. А еще квартира была без ванны. Поэтому купаться мы ходили к тете Жене и дяде Науму Побережским на Кутузова. Здесь меня ожидало двойное удовольствие — в ожидании своей очереди я мог вдоволь погарцевать на коне-качалке с настоящими хвостом и гривой из конского волоса, бешеными глазами и оскаленными зубами, к которым я предпочитал не прикасаться. На всякий случай. До сих пор не понимаю, почему это произведение искусства досталось от поляков Побережским, у которых не было маленьких детей, а не нам. В один прекрасный день (да будет он благословен в веках!) ритуал был нарушен ремонтом их квартиры. После долгих колебаний («фу-у-у, там же можно самую страшную заразу подцепить») тетя Маня объявила мне, что мы идем… в баню. До тех пор «баня» была мягким ругательством и меньше всего ассоциировалась с местом, где люди смывают недельную грязь. Когда на кого-то в доме сердились, то посылали «в баню» или грозили «устроить баню». Но ходить добровольно в баню!.. Мыться рядом с чужими людьми в этом рассаднике антисанитарии!.. Так распахнулись передо мной настежь «тайные врата небес, и вода в кувшинах стала слаще». Тетя Маня все еще считала меня несмышленышем и не очень задумывалась над последствиями. Главное — чтобы ребенок был чистым. Я никогда еще за все семь долгих лет моей жизни не мылся с таким наслаждением, максимально затягивая процесс. Сколько открытий! Сколько впечатлений! Бедная, наивная тетушка. Разве могла она догадаться, что завтра в школе я стану героем дня? Что с этого момента я буду с брезгливостью и высокомерием отклонять подрумяненную фотопорнуху как жалкий суррогат подлинного Знания? Я молил Бога, чтобы ремонт на Кутузова продлился как можно дольше, и не мог дождаться следующего воскресенья. И наконец, дождался.

— Ну, хватит спать, Фертлоф! Завтрак на столе. А потом пойдем с тобой в баню. — Услышал я сквозь сон голос… дяди Яши. Так меня изгнали из рая, вернее, из его лучшей половины.