Господи, напугай, но не наказывай!

Я ВЛИВАЮСЬ В «КОЛЛЕКТИВ»

Разве можно забыть волнительные хлопоты с покупкой портфеля, пеналов, тетрадок, ластиков, чернильниц и — кто может в это поверить? — собственных учебников. Эти сокровища я бережно пеленал в лучшую оберточную бумагу. Каждый загнувшийся листок или пятнышко вызывали щемящую боль. Ни пышный букет астр, приготовленный с вечера, ни праздничная суета в доме, ничто так не согревало душу, как новенький черный портфель с блестящим замком и учебники. Я с завистью разглядывал учебники старших ребят, завороженный длиннющими немыслимыми словами и числами, и мечтал о том дне, когда и мне раскроется таинственный смысл «тангенсов» и «гипотенуз».

Всю ночь портфель простоял у моей кровати. Я просыпался, нежно поглаживал его прохладную кожу и мечтал о новой, настоящей жизни. А школьная форма из темно-синего сукна, скроенная по военному образцу! Ее только что ввели (разумеется, в мою честь). Гимнастерка, правда, была длинновата и теплообмен в ней заставлял мечтать о холодном душе, зато в латунной бляхе ремня плясало солнце. Не зря я целый вечер полировал ее обувной суконкой. А ширинка на пуговицах, как у взрослых! Но главное — фуражка с лаковым козырьком! Да я в ней почти до среднего роста дотягивал! Кто был мне равен!

Все школы были похожи друг на друга. Усатые портреты смотрели на нас со стен, со стендов, со страниц учебников, по которым мы учились возносить молитвы живому богу. Везде ненавидели стукачей (откуда только они брались среди взрослых? Разве на сказано: «Соглядатаи не имеют удела в будущей жизни»?), везде издевались над евреями, везде находилась пара сочувствующих учителей, опекавших и оберегавших преследуемых, везде играли в одни и те же игры, везде «жали масло», притискивая тех, кто послабей, в угол… С орудовских картинок, развешенных в коридоре, нас грустно приветствовал покалеченный зайчик. Бедолага переходил улицу на красный свет, попал под трамвай и остался без ноги. Картинка должна была внушать ужас, но почему-то никого не трогала, мы по-прежнему обращали мало внимания на светофоры.

В первый же день мой лексикон пополнился новым словом… Нет-нет, то, о чем вы подумали, произошло намного раньше. Я говорю о слове «дефицит». Не верьте этимологам. Дефицит — это исконно русское слово. Я постиг его смысл задолго до таких слов, как душа, голубчик или порок. У каждого поколения — свой набор дефицитов. С интересом разглядываю на перемене портфель соседки по парте, разукрашенный переводными картинками. Картинки скучные, быстро облезают, захватываются. Меня не увлекает эта эстетика, но однокласснице все завидуют — картинки — дефицит, просто так за здорово живешь не достанешь. Нужны связи.

В этот же день мне снова напомнили о моем месте в обществе. В буфете продавали горячие пончики — аромат доползал до 3 этажа. Выстояв очередь, я уже выгребал из кармана денежку, когда почувствовал неслабый удар в ухо, выбивший меня не только из очереди, но и из физического (о душевном уже и не говорю) равновесия. Старшеклассники, стоявшие за мной, решили развлечься.

— Что, жидяра, всех кугочек перерезали, теперь пончиков захотелось? — гоготали они.

Я поступил так, как поступил бы на моем месте любой семилетний мальчик из интеллигентной еврейской семьи, — я заплакал. О пончиках и мечтать забыл. Утешение пришло неожиданно. От очереди отделилась высокая фигура. Молодой мужчина приблизился ко мне, его взгляд транслировал заряд угрюмой воли. Он заглянул в лицо и тихо спросил:

— Ты действительно еврей?

Я безнадежно кивнул и заплакал еще горше. Тогда он поднял меня под потолок на вытянутых руках и произнес, как заклинание, уже с другой интонацией, громко, на всю столовку:

— Запомни, Еврей, ты никогда больше не будешь плакать! Отныне ты будешь гордиться этим, а плакать будут твои враги!

Затем он вернулся к буфетной стойке, решительно отодвинул от нее всю очередь, потребовал у буфетчицы два пончика и стакан киселя. Человек усадил меня за стол, поставил передо мной тарелку и… исчез.

Так я выучил еще один урок — быть евреем почетно, но очень больно. А еще я понял, что быть евреем значит быть заметным. Или замечаемым. Все равно, как быть толстяком, или альбиносом или калекой. Скорее — и тем, и другим и третьим сразу. Даже если ты меньше всех ростом. На физкультуре мне так хотелось оказаться в шеренге хотя бы предпоследним, но я бескомпромиссно замыкал ее до тех пор, пока тетушка не выхлопотала для меня полное освобождение от этого унижения, правда, по другим мотивам («Они же там бегают, как угорелые, а ему потеть нельзя»). Может, потому я всю жизнь пестовал свою нелюбовь к спорту и строевой жизни. Нелюбовь эта послушно шагала со мной в ногу с пионерских линеек и уроков физкультуры до 4-й плуги (взвода) в Бат-Арба в Иудее, где я в возрасте Христа прошел свой первый и последний курс молодого бойца — тиронут. Зато мой друг Саша Левит славился на весь город своими атлетическими успехами. Во время очередного забега Саша, как обычно, пришел к финишу первым, что было воспринято присутствующими как оскорбление. Учитель физкультуры, приблатненный украинец из «местных», встретил его за ленточкой с восторгом:

— Молодец, Левит! Ни один еврей не бегал во Львове так быстро после 1939 года.

Смысл «комплимента» прояснился для меня значительно позже. Саша рос, не обращая внимания на подворотню, продолжал ставить рекорды, бегать, прыгать, плавать вплоть до самой смерти, которая настигла его в 30 лет.